Здравствуй, мамочка!
Прости, что давно не писал. Не до того было – у нас события летят со скоростью ракеты. Так получилось, что я постоянно оказываюсь на самых горячих участках фронта. Но какая-то невидимая, неведомая сила бережет меня и моё отделение – с февраля месяца у нас ни одного ранения, ни одной контузии, при том, что мы находимся не в тылу, а в самом пекле.
Меня бережет какая-то сила, но я знаю, что это за сила – это твоя любовь, твоя молитва. Знаю, что ты очень обо мне беспокоишься. Не волнуйся, мамочка, я хороший солдат, со мной ничего плохого не случится.
К тому же теперь и сама война изменилась. Прежде чем идти на штурм, мы обрабатываем врага артой и авиацией, потому трусливые нацики бросают позиции и бегут как зайцы. Хуже всего, если приходится освобождать захваченные ими наши города. Бандеровцы постоянно используют мирняк в качестве живого щита, а ведь мы не воюем с простыми людьми и не хотим среди них жертв! Но за это время мы хорошо научились действовать в городской застройке, теперь она наш друг. Мы знаем, где можно укрыться, откуда может грозить опасность, каких мест надо избегать. У меня развилось какое-то чутье на растяжки – со стороны кажется, что проход безопасен, но в голове словно звоночек тренькает, и ты обходишь стороной «безопасное место» – а потом обнаруживаешь там хорошо замаскированную мину.
Мины нацики любят. Минируют все – оставляют еду на столах, выпивку (как будто кого-то может привлекать их сивуха!), даже сигареты и деньги – чтобы ты подошёл и взорвался. Но мы на такое не ведёмся. Хуже, когда они бросают игрушки с минами внутри – дети есть везде, и мне даже однажды пришлось ловить за шкирку юркого пацана, который, едва утихла стрельба, бросился к «забытому» на лавочке плюшевому медведю. Дети не умеют подозревать, они не задумываются, что игрушка не могла появиться на лавочке просто так. Пацан очень расстроился, когда наш сапёр взорвал медведя, ткнув его щупом. Но мы с ребятами нашли ему точно такого же, и наша взводная медсестричка торжественно вручила мишку мальчику, вызвав у того настоящий восторг. Он решил, что мы «воскресили» его медвежонка, точнее, не его, а того, с лавочки.
Люди встречают нас, как родных. Видно, что они очень устали от нацистов. Те ведут себя на их земле так, будто считают эту землю вражеской. А мы освобождаем свои города. У нас в роте есть добровольцы со всей Большой России, как мы это называем – то есть и из России, даже из Приморья на Дальнем Востоке, и из других бывших республик – больше всего белорусов и казахов. Есть, конечно, много украинцев, даже с Запада, из Винницы, Житомира, Переяславля и Владимира-Волынского. А два брата-близнеца Жовковские – бойки из Карпат, есть там такой народ. Они как на своем говорить начинают – их даже западенцы наши понять не могут…
Это неправда, что против нас воюет украинский народ. Это ложь, придуманная засевшими в Киеве пропагандистами. Против нас воюет НАТО, мы постоянно трофеим их оружие и экипировку. Против нас воюют упоротые радикалы и совсем оболваненные пропагандой украинцы. Сейчас на фронт стали чёсом гнать пополнение, которых хватают чуть ли не в бане и везут в военкомат. Эти вообще не воюют – очень многие сразу же сдаются в плен. Нам регулярно засылают «малявы», как они их называют, – письма с просьбой помочь попасть в плен. Однажды даже стрелой из лука забросили, представляешь? Оказалось, кандидата в мастера спорта по стрельбе из лука в ВСУ загребли, а он с собой лук взял, ну и использовал по назначению. Его товарищи говорят, что, когда они ночью к нам уходили, он двух бандеровских комиссаров из лука уложил. Комиссары – это радикалы, которых нацики приставляют к необстрелянным бойцам. Они имеют право казнить, если кто-то из солдат проявляет «трусость» или «сепаратистские настроения».
Ладно, всё это тебе, может, не особо интересно, поэтому перейду сразу к сути. Только ты очень не сердись на меня, ладно? А то подумаешь еще, что я пишу тебе только потому, что мне что-то надо. Это случилось две недели назад. По дороге к Северодонецку мы наткнулись на машину нациков – бортовой «Урал» нарвался на противопехотную мину, ему снесло передний мост. Мы вышли на звук взрыва, и бандеровцы, бросив машину, рванули через поле убегать, причем последний зачем-то пальнул по тенту. Нацики далеко не ушли, отправились к своему Бандере в ад, а мы, со всеми предосторожностями, подошли к «Уралу».
В кузове оказались девушки. Шесть связанных по рукам и ногам девчонок, от двенадцати до восемнадцати. Их родителей расстреляли, а их самих отобрал какой-то мужик в натовском камуфляже и велел вывезти в Краматорск, где передать на руки «уоррент-офицеру Стеббинсу». Мутная история, но дело не в этом. Мы освободили девочек, и меня отправили отконвоировать их в безопасное место. С тех пор у меня новое прозвище – «товарищ Сухов», но это детали. В общем, не буду говорить долго, именно тогда я и познакомился с Виктусей.
Ее отец погиб в Славянске; старший брат – при штурме Донецкого аэропорта. После гибели отца у матери отнялись ноги, и Вика ухаживала за ней, но бандеровцы расстреляли ее мать, вместе с другими односельчанами. Они были одеты в старую советскую форму и снимали все это на камеру. Камеру наши нашли в той же машине, так что, если это была провокация, она не удалась.
Мы с Викой очень сблизились. Она попросилась к нам санитаром, и ее взяли, поскольку санитаров никогда много не бывает. Она сказала, что сделала это, чтобы быть ко мне ближе. Я…
Знаешь, на войне, когда рядом смерть, легко влюбиться. И для меня, и для неё смерть была очень близким соседом. Мне очень не хотелось бы, чтобы наши чувства возникли под воздействием страха перед смертью… а потом я понял – да какая разница, почему я полюбил Вику или почему она меня полюбила. Важно, что это произошло. Мы с ней объяснились, признались друг другу в любви.
К сожалению, Вика не может остаться с нами как санитар. Написал – к сожалению, а потом подумал – не к сожалению, а к счастью. Я все время беспокоился, когда у нас происходил огневой контакт – случись что с Викой – не знаю, как я дальше жить буду.
Но у нее обнаружилась хроническая анемия, а с таким диагнозом не потаскаешь здоровых мужиков вроде нас. Кстати, я в прекрасной форме, вымахал уже метр девяносто два, вешу восемьдесят четыре и чувствую себя прекрасно. В общем, Вика демобилизуется и возвращаться ей некуда – в довершение всего, по пустому поселку нацики ударили «градами», может быть, чтобы замести следы, и все дома сгорели.
Я договорился с папой, что Вику отвезут в Забойск, а там ее встретит папин водитель, Гришка, и привезёт к нам. Я просил папу не говорить тебе… не знаю почему. Наверно, хотел всё сам рассказать, но до тебя не дозвонишься, а с папой я хоть по «вертушке» могу поговорить. Потому решил написать письмо – ну, не только поэтому. Мы сейчас на окраине Соледара, разместились в брошенном доме и у нас возникла передышка. Так долго я давно уже не отдыхал!
Прошу тебя, прими Вику, как родную. Она хорошая девочка, сама увидишь. Она вас с папой уже любит, хоть и не видела ни разу. Я очень рассчитываю на тебя, мама. Знаю, как ты любишь меня, – полюби её так же, пожалуйста.
Буду заканчивать письмо, потому что скоро опять в бой. Но ты не волнуйся, а лучше – еще раз помолись Богу за меня… за нас с Виктусей. Поверь, молитва твоя действует. Мы, когда Святогорск освобождали, мне там старушка сказала, ну не мне, а всем нашим: «Над вами, ребята, Божьей матери покров. Видно, хорошо ваши мамы за вас молятся».
