— Ты посуду делаешь? — зарычал Богуслав.
Молодой рыжик аж затрясся, видать, сильно боярин прославился своим добрым нравом среди подвластных ему людей. Трепеща, начал оправдываться в неведомых и ему самому прегрешениях.
— Я ничего не брал, ничего не делал, ничего не знаю!
Что ж, уголовный кодекс он практически выбрал. Для политического сыска хорошо бы добавить: не замышлял, не науськивал, не организовывал. Но сейчас это еще не развито. Осталось только крикнуть на прощанье: я больше не буду! — когда будут уводить на эшафот.
Богуслав понял, что перегнул палку и решил сменить тактику. Этак заменить для наибольшей эффективности зверский кнут на приятнейший пряник.
— Не трясись, дурачок, — голосом ласкового папеньки начал вторую попытку боярин, — никто тебя ни в чем не винит. Надо одну деревянную вещицу сделать.
Это оказало замечательное воздействие.
— Что хочешь сделаю!
— Вот и чудненько. Сейчас тебе лекарь все объяснит.
Я рассказал, показал на пальцах, что мог. Было видно, что паренек не понял ни шута. Потом взял ковш и еще раз изложил, сопровождая свои мутные речи более наглядным показом. Наконец до юного столяра дошло.
— Сделаю! Завтра к обеду сделаю!
Вроде бы и неплохо, срок реальный. Богуслав опять продолжил беседу.
— А на волю хочешь? Почти за просто так получить мою настоящую вольную на бересте?
И тут мы увидели, что в глазах парня засиял, как писал Федор Иванович Тютчев:
И сквозь опущенных ресниц
Угрюмый, тусклый огнь желанья.
— Что надо исполнить? — перехваченным, хриплым от вожделения голосом спросил Пафнутий.
— Сделать судно сегодня к вечеру — елейно поманил его рабовладелец.
— Будет! — страстно заверил пылкий влюбленный.
— Но гляди, будут занозы, задиры, ранящие кожу, кого-то засекут в ночь насмерть!
Ах времена, ах нравы!
— Хоть языком отлижу, будет нежная поверхность, как кожа у ребенка — заверил столяр.
— Беги, работай.
Молодец унесся быстрее ветра — зарабатывать вольную жизнь и любимую девушку в придачу.
— Хорошо, что ты решил отпустить Пафнутия, живой ведь человек, и влюблен, похоже, очень сильно.
— Мне на него наплевать с высокой колокольни, — ответил добрейшей души человек, — их у меня две сотни душ. Сделает дрянь, засеку сегодня насмерть и не расстроюсь. А Мстислав у меня один, мне с ним век доживать, вот за него и беспокоюсь.
— Может, отзовут тебя завтра, кто ж знает?
— Я знаю. Мне Мономах перед нашим отъездом приказал служить его старшему сыну до самой смерти! А он решений не меняет никогда. Сколько Мстиславу в Новгороде править?
— Двадцать два года.
— Значит, я тут буду проживать до конца дней моих.
— Покажи-ка правую ладонь.
Богуслав охотно предоставил ладошку, похожую на лопату, для исследования. Линия жизни была довольно-таки длинна, но боярин не долгожитель, это точно.
— Да поживешь еще изрядно…
— Не виляй! Сколько?
— Лет десять еще.
— И гадалка в Чернигове мне почти то же самое сказала. Умрешь, говорит, в 69 лет в Новгороде в конце весны. Ну, неважно. Сегодня-то, что будем делать, когда князя погонит по маленькой? Ты ему чего-нибудь парализуешь, или пусть прямо в кровать ходит?
— Здесь проще. Ухватим отсюда любой ковш и какой-нибудь таз, чтобы его туда выливать, а не бегать каждый раз на улицу.
— А зачем таз? Возьмем какой-никакой бочоночек или жбан.
— И то верно.
Мы отобрали на кухне нужные емкости, небольшой бочонок потащил подавальщик, и вернулись в княжескую опочивальню.
Там все было чинно, по-скандинавски. Две наследницы викингов работали вовсю. Наперсница смачивала тряпочку в небольшой глиняной мисочке, которая по размерам смахивала на посуду для кошки и передавала ее Кристине. И вот тут начиналось священнодействие. Княгиня некоторое время встряхивала ткань в воздухе, потом растягивала ее двумя руками, дышала на нее, видимо, чтобы подогреть, и не спеша обрабатывала губы мужа.
Мстиславу вся эта процедура уже надоела. Он понимал, что его попытки пресечь женский коллектив обречены на провал, но еще пытался переломить ситуацию.
— Крися, ну хватит уже, перестань, — нудил государь, но конвейер работал неутомимо и без остановки.
Вот они истоки концерна «Вольво» — даешь шведскую крону!
Завидев меня с деревянным ковшиком в руке, князь обрадованно зашумел.
— Владимир, уйми ради бога этих баб! Ты один на них как-то можешь повлиять. И мне кое-что тебе надо сказать по секрету.
Одного взгляда, брошенного мной на Мстислава, хватило, чтобы понять страшный секрет лучшего правителя того времени: мочевой пузырь был растянут и переполнен, а надудонить прямо в кровать или дерзко на пол, он невыносимо стеснялся.
Я жестко скомандовал на безукоризненном шведском:
— Всем немедленно покинуть помещение! Срочная лечебная процедура!
Дисциплинированные иностранки быстро удалились. Быстро откинув одеяло, подсунул князю, лежащему на правом боку лицом ко мне, ковш под нужное место.
— Сюда вали!
Мстислав спорить не стал. У-у-у-у-шшш! И чувство глубочайшего облегчения легло на чело правителя древнего Новгорода.
— Вовремя ты подоспел! Еще чуть-чуть и пришлось бы прямо в кровать, как в детстве. А есть точно нельзя?