— Вам, дети мои, надо помолиться святителю Спиридону и поставить к его иконе, во-о-он в том углу — тут святой отец показал в самый дальний уголок церкви — свечечку, а мы с Владимиром посоветуемся о вашем деле.
За то время, что жених с невестой бродили по храму, покупая свечку, и ища нужную икону, маленький мешочек исчез в безразмерной рясе без лишних претензий, и отец Филарет подозвал дьякона.
— Тащи Евпраксию сюда!
Когда молодые воротились, бойкая старушонка уже была в наличии. Я встал со стороны жениха, бабуся держалась возле невесты. Дальше обряд пошел без малейшего сучка и задоринки.
— Сегодня, дети мои, вам повезло: Бог послал помощь в вашем деле — набожную прихожанку, в благочестии которой я уверен! Евпраксия никогда не откажет вашей семье в добром совете и сегодня благосклонно согласилась участвовать в вашем бракосочетании в качестве свидетельницы. Сначала разводы.
И Филарет оповестил меня и беззубую бабусю, а также молодых, что с сегодняшнего дня Фрол признан церковью свободным, в связи с неверностью бывшей супруги, а Екатерина освободилась в связи с чересчур долгим исчезновением бывшего супруга. Раздал принесенные дьяконом пергаменты, и начал церемонию бракосочетания.
Все это длилось не менее часа.
Потом писец произвел нужную запись, где положено, и, ошалевшие от внезапно привалившего счастья, молодожены побрели из церкви. Я сунул бабусе и дьякону по рублю — никто не должен остаться обиженным, все меня перекрестили на радостях, и тоже вырвался на вольный воздух.
Катя опомнилась первой в новой семье.
— Эх, надо было всем денег дать! Я побегу вернусь!
— Не надо никуда возвращаться, — остановил я свежеиспеченную жену Фрола, — дьякон и Евпраксия уже получили по рублю. Пусть это будет скромным подарком на ваше бракосочетание от меня.
Объятия в этот раз прошли в четыре руки. От приглашения немедленно идти праздновать, пришлось отказаться — извините, очень спешу лечить князя. Договорились справить, когда освобожусь, и я убежал.
Богуслав уже ждал меня, нетерпеливо расхаживая по княжьему подворью.
— Скорей пошли в терем! Мстислав уж донял и меня, и княгиню! Вынь ему тебя, да положь! Князю, видишь ли ходить приспичило. Я уж от него на двор убежал. Христина не знаю, может крепится.
Все это он излагал мне, пока шли в княжескую опочивальню. Государя на момент нашего прихода терпели только слуги. Молодость наполняла надежду государства российского буйным цветом, хорошее самочувствие играло в крови, подстегивало неуемное желание двигаться, куда-то немедленно бежать. И-эх, где моя молодость души! Увидев нас, князь страшно обрадовался.
— Где вы оба бродите? Куда вас всех черт унес? Мне давно уж ходить пора, а я вынужден тут бревном лежать!
Боярские церберы слушали его красочный монолог без всякого проблеска сочувствия на каменных лицах — видимо, уж не в первый раз, видали виды. Они гораздо больше страшились гнева Богуслава, чем разглагольствований молодого правителя Новгорода.
Я присел возле Мстислава, начал изучать все по новой. Блеск! Ходить, конечно рановато, но постоять подольше, обязательно нужно попробовать прямо сейчас. Эх, знал бы ты, князь, сколько лежат и какую дрянь едят после больших полостных операций люди через тысячу лет! В лечении от волхва — большая сила!
Мстислав поднялся в этот раз гораздо легче, чем утром — моя помощь была минимальной. Головокружение не повторилось, и дружинники остались вообще не у дел. Простоял князь в этот раз почти пять минут. Сам тихонько присел, а потом прилег на постель. Я только, больше для проформы, чем для дела, попридержал его за руки. Все! Боевой задор выплеснулся на волю.
Далее государь лежал молча, с доброй улыбкой на лице, испытывая, видимо, чувство глубочайшего удовлетворения.
Боярин спросил минут через пять — не пора ли кормить Мстислава, получил мой утвердительный ответ. Тут же с кухни доставили еду, и князь самостоятельно поел. Его тарелку поставили на табуретку перед ним.
Я осмотрелся в комнате: судно легко достать, ковш тоже в нем, а вот кадушка не вылита. Не доглядел боярин— дворецкий! Погнал ее вылить сегодняшнего слугу.
Пока тот бегал, Богуслав бесился.
— Шкуру спущу с подлеца Тришки! Торился тут вчера, гаденыш, без дела, а такую ерундовину не сделал! И я, старый дурак, проморгал.
Потом он расписал вернувшемуся слуге все прелести его будущей жизни при повторении подвига Трифона, и мы ушли обедать.
В нашей комнате, куда я заглянул по ходу, еще было пусто. Забава с Наиной дома, наверняка вдвоем все уже пересчитали, уложили по мешочкам и теперь сидят, чешут языками.
Сели доедать оставшуюся белорыбицу — болезному ушел всего один кусочек, а рыбина была здорова. Мясо у нее было белое, нежное, жирное, а на вкус — просто объеденье! Словом, деликатес.