Через часок шар был готов. После остывания стенок я взял изделие в руки, повертел. Прозрачный, слегка зеленоватый, мути и пятен нет. Достаточно толстоват, чтобы иметь достаточный запас прочности.
— Давайте воды в него зальем.
Налили полный, заполнили даже срез до упора. Стеклом решили верх не заливать, — опасно сильно горячий раствор в холодную воду лить, рискуя целостностью будущей лупы, поэтому просто замазали воском.
Что ж, пришла пора изысканий, исследований и проверок! Нужно было что-то очень мелкое. Осмотрелся. Все вокруг, как нарочно, было немаленькое, изрядное и здоровенное. О бумаге с очень мелким текстом, как в классическом опыте, и думать было нечего.
Значит, будем делать иначе. Спросил бересту или белую тряпку. Выдрал у себя из челки один волосок. Больно, но терпимо. Волосы у меня не больно густые, но от одного не облысею. Положил свой брюнетистый волос на березовый дар. Его было видно, хоть и не очень темный, и толстый. Приставил триумф новгородских стеклодувов к глазу — ого!
Ого-го! Не меньше, чем пятикратное увеличение. Для верности изучил увеличенный вид стекла циферблата моих наручных часов. С интересом оглядел царапинки — открылись новые, ранее не виданные красоты.
— Здорово! — оценил Богуслав результат моих усилий, когда ему передали водяную лупу — а я думал ерунда какая-нибудь получится.
Такого эффекта и я не ожидал. Опыт, о котором я читал, был школьным, как-то по дурацки поставленным, и итоги истолковывались странновато. Начинали возню с тоненьких пробирок, а заканчивали пластиковыми бутылками на два литра. Казалось бы, увеличил толщину — нарастил кратность, ан нет. Каждое действие давало свой неожиданный результат. Колебалось увеличение от трех до двадцати. Я делал скидку еще и на несовершенство технологий 11 века, поэтому на выраженный эффект и не рассчитывал. И как все отлично получилось! Прямо сердце радуется.
Я расплатился, и мы погнали вводить в строй Мстислава. В тереме разошлись по комнатам. Договорились, что за Богуславом зайду я, перед тем, как поведу государя в столовую.
В моей опочивальне заждавшаяся жена долго удивлялась стеклянному шару и получаемому через него увеличению. А как она поражалась нашему переходу в боярское сословие! Попытку меня поднимать и подбрасывать еле успел пресечь криком:
— Выкидыш будет! — с последующим живописаниями ужасов для тех, кто не уберегся в положении.
Ужаснулась. Начала беречься. Полежали, поболтали.
Пора! Завернул за боярином, и мы пошли к князю с развернутыми знаменами доблести и бесстрашия! А чего нам бояться? Идти-то государю…
Посмотрел Мстислава, все было очень хорошо. Как говорили в любящем приблатненые шутки СССР: с таким счастьем и на свободе! Проверили с Богуславом, не рано ли даем свободу Рюриковичу-Мономаху-Годвинсону, не лучше ли, как обычно, приставить опять пару охранников?
Князь проверку прошел, как гвардеец спецназа: с постели вскочил прыжком и без всякой посторонней помощи, до столовой прошагал, как на параде Победы, поел не торопясь, без дикой жадности, назад дошел степенно и уверенно. Все! Здоров! К правлению годен! А я, простившись с пациентом и его верным боярином, отбыл домой вместе с любимой женой.
Дома было несравненно уютнее, чем в княжеских хоромах. Казалось, сама изба дышала благожелательством и добротой. Это почувствовала и Забава.
— Хорошо-то как у нас! Просто душу греет. Хозяин, наверное, объявился.
— Да меня и не было-то всего несколько дней, недолго я государя лечил.
— Не тебя имею в виду, — строго объяснила жена, — а хозяйнушку мохнатого, домового. Он, обычно вместе с семьей из старого дома в новый переезжает, а у нас семья молодая, прежней избы и не было. В таких местах он не сразу объявляется, выжидает чего-то. Может глядит, что за люди въехали, не ругливцы ли какие. Есть же семьи, где жена с мужем каждый день ссорятся, да еще и кричат друг на друга постоянно. А домовые, они очень разные бывают — и добрые, которые людям помочь хотят, и злые, от которых один убыток и болезни приходят. Вот, может, между собой и делятся, кому в какую семью идти. Которые добрые, они ругань в семье совсем терпеть не могут — то ли уходят куда, то ли сами, на людей глядючи, обозляются. Они с нами редко берутся толковать, не любят болтать ни с кем. Мы о характере хозяйнушек мохнатых по их делам судим. Поозоровать, пошутить, припрятать вещицу какую-нибудь мелкую, на это они и добрые весьма горазды, но большую гадость сделать, беду какую или болезнь наслать, это только злые. Наш-то, вроде, из добрых. Надо бы его уважить — на ночь молочка с испеченной самой хозяйкой булочкой оставить. Слова еще какие-то положено сказать, но что именно — не припоминаю. А уж какая у меня выпечка получается, это вообще нехорошая история. Ты, вроде, как-то пытался что-то из моих кушаний попробовать?
— Пытался, — припоминая эту редкую и на вид, и на цвет, а особенно на вкус гадость, буркнул я.
— Так мое печево гораздо хуже. Может то, что Федор может напечь и пойдет вместо хозяйского?
— Вот уж не знаю! — фыркнул я.