Именно тогда, в дни отпуска, Вадим почувствовал, что у него имеется свой собственный, определенный взгляд на вещи, на людей, на жизнь вообще. До той поры жизненные представления его были большей частью приблизительны и смутны, и вдруг они приобрели законченную ясность зримых форм, как предметы, вынырнувшие из рассеянного ветром тумана. Эту зрелость своих взглядов он начал замечать с первого же дня приезда домой. Сидя в окружении родных за празднично накрытым столом, он слушал разговоры и расспросы, сам коротко делился впечатленьями о стройке и, глядя на мать с отцом, неожиданно подумал, до чего же они не подходят друг другу. В свои сорок пять Анна Александровна, светлоглазая, стройноликая, статная, как девушка, казалась красавицей рядом с отцом, быстро располневшим на штабной работе, и в таких несуразных пропорциях, что его фигура казалась слепленной из трех шарообразных элементов: сильно выпирающего живота, такой же формы зада и округлой, подушкой выступающей груди, которую венчала посаженная на невидимую шею круглая и совершенно лысая голова цвета слоновой кости; его чисто бритое, лунообразное лицо с маленьким носом не выражало никогда ни напряжения мысли, ни эмоций и ни каких-либо следов жизненных потрясений, которые ему ведь приходилось же переживать, оно было покойно и благообразно, как у сытого, всем довольного ребенка, так что даже когда он, бывало, сердился на кого-нибудь, покойное благообразие с его лица не исчезало, и только глаза, черные, как у сына, бешено округлялись в эти мгновения. Временами отец даже бывал неприятен Вадиму, особенно своей привычкой постоянно чавкать за столом (а ведь родители отца считались людьми интеллигентными: как-никак они были музыкантами). И Вадик вдруг подумал, что, будь он на месте матери, он бы никогда не связал свою судьбу с таким несимпатичным, скучным человеком, как отец. Впрочем, у Вадика тут же мелькнула мысль, что мать, возможно, вовсе и не нуждается в его сочувствии. Некоторые, давние еще, наблюдения уверили его в том, что мать была в свое время счастлива, но только не с отцом, конечно, а, так сказать, на стороне; в этом его убеждала внешность сестренки Вальки, сидевшей в данную минуту рядом с братом и внимавшей застольному разговору с полным равнодушием. Эта когда-то нескладно-угловатая девица, теперь уже кончавшая педагогический институт, за полтора года разлуки с Вадиком вымахала на полголовы выше матери и отца, бывших одинакового роста с сыном, но самым верным доказательством внебрачия рождения Вальки были ее зеленовато-карие глаза, каких ни у кого в семье не было. Вадик же, еще учась в десятом классе, слышал от ребят, что цвет глаз ребенка ни в мать, ни в отца означает совершенно точно, что эти глаза унаследованы от проезжего молодца, и Вадим предполагал, что этим проезжим молодцом был дядя Федя Кроткий, армейский друг отца, весельчак и гитарист, погибший в финскую войну. Во всяком случае, стоило только отцу, вспоминая при жене их совместную жизнь на границе, произнести «Федор», — и печальные глаза матери молодо и счастливо теплели, а взгляд, которым она, случалось, ласкала при этом Вальку, выдавал ее с головой… Но отец, как видно, ни о чем не догадывался, иначе бы, во время какой-нибудь из ссор с женой, хотя и не частых, но бурных, когда отец во гневе доходил до оскорблений, он бы уж наверняка не удержался, чтобы не унизить Анну Александровну упреком в ее былой неверности, да и чисто отцовские чувства, которые он проявлял по отношению к Вальке, были свидетельством его полнейшего неведения в тайне жены.
