Клюгенштейн присмотрел весьма понравившуюся ему фигурку обезьяны, которая, по его мнению, могла бы украсить интерьер дома, но торговец, по глазам Аркадия понявший, что без этой вещи тот не уйдет, заломил совершенно несусветную цену – что-то вроде тридцати баксов. Возмущенный такой наглостью, Глюк решил применить меры морального убеждения, левой рукой взял торговца за что-то в районе спины и приподнял его так, что ноги у того болтались в метре от земли; правую же руку он только еще собирался сложить в кулак, как случилось непредвиденное. Для совершения маневра Глюку пришлось поставить на каменный парапет початую литровую бутылку текилы, которую он уважал, делая глоточек-другой для поддержания душевного равновесия. Но не минуло и пары секунд, как какая-то наглая макака или еще там кто-то, черт их разберет, ухватила сей предмет в передние лапы и, как заправский бомж, бросилась наутек. Не ожидавший подобного подвоха, Глюк взревел так, что стоявшая рядом излишне нервная европейская туристка присела и описалась; потом он опустил торговца на землю и рванулся за похитительницей. В своем мохнатом коричневом свитере, вопя и размахивая руками, Глюк был практически неотличим от разъяренной гориллы, если бы не короткая стрижка на его шишковатой голове и орлиный нос, что все-таки выдавало его принадлежность к роду человеческому.
Надо было отдать справедливость обслуге храма!
Буквально через несколько секунд появилась куча то ли полицейских, то ли охранников, которые показывали пальцами на знаки, запрещающие пугать обезьян и заходить за каменный барьер, и попытались сами туда проскочить, чтобы навести то, что, по их мнению, можно было бы назвать порядком.
Но не тут-то было!
Профессионально сориентированные братки быстро организовали цепь, не позволяющую обслуге появиться в зоне действия Глюка. Опасались, конечно же, не за него, а за то, что, приняв обслугу за еще одну стаю наглых мартышек, он мог поразбросать их по деревьям, лазать по которым они, вероятнее всего, приучены не были. Попытки помахать палками привели лишь к тому, что, окружив основную массу стражей порядка, их плотно скомпоновали в каком-то тупичке, а бамбуковые палки отобрали и выбросили. Нескольким непонятливым отпустили по хорошему щелбану, что послужило весьма впечатляющим примером.
Между тем обезьяна-ворюга совершила несколько необдуманный маневр. Держа одной лапой бутылку, она взобралась на пальму и теперь, видимо, намеревалась перебраться по лиане в более безопасное место. Но не тут-то было! Глюк, совершенно озверевший от совершившейся несправедливости, рванул эту самую лиану так, что трех лап и хвоста обезьяне оказалось мало, чтобы удержаться. Посему она полетела вниз, отпустив бутылку. В изящном акробатическом прыжке Глюк перехватил бутылку в воздухе, одновременно умудрившись дать знатного пенделя зарвавшейся зверюге. Обезьяна перекувыркнулась несколько раз и, опережая звук собственного визга, куда-то свинтила. Ее разумному примеру последовали все обезьяны в радиусе ста метров.
Так что отныне храму можно было бы дать и другое название!
Братки бешено зааплодировали, восхищаясь силой и ловкостью Глюка, который сначала неторопливо отвинтил пробку, сделал пару хороших глотков, а потом усталый, но довольный пошел к своим. Обслугу из окружения выпустили, тем более что они поняли бесполезность каких-либо своих действий и полезли в кусты искать свои палки. Однако когда братки оживленно обсуждали происшедшее, вспоминая схожий подвиг, совершенный Глюком в Петербургском зоопарке, когда подобную операцию по умыканию пузырька попытался провести с ним белый медведь, к ним мелкой рысцой приблизился толстенький монах, весь обвешенный какими-то ожерельями и в сопровождении нескольких молодых служек, полицейских и двух гражданских, оказавшихся адвокатом и переводчиком. Толстячок, вопреки представлению о невозмутимости сиих религиозных деятелей, махал руками, подскакивал, закатывал глазки. Переводчик на английском переводил его сумбурную речь о том, что на территории храма обижать обезьян является кощунством и уголовно наказуемым преступлением, что сейчас всех арестуют и посадят в подземную тюрьму, если до этого их не разорвут в клочья праведные паломники, и так далее.
– А не побросать ли нам их всех туда, к обезья-нам,а храм к чертям собачьим разнести по камешкам? – спросил потерявший терпение Телепуз.
Братки стали привычно строиться в боевой порядок, прикидывая, как действовать дальше и какое оружие, вроде каменных столбиков и плит, применить. Молчавший переводчик что-то быстро сказал толстячку, тот на мгновенье задумался, оценивающе взглянул на братков и понял, что в этой ситуации, пожалуй, явно неадекватен он, почему тут же прекратил представление, вздохнул, улыбнулся и быстро что-то затараторил, делая успокаивающие жесты. Его переводчик, к изумлению братков, весьма начал бойко переводить его тарабарщину на вполне приличный русский язык:
