Вторая серьезная проблема возникла с системой учета материалов. На заводе традиционно считалось нормальным перерасходовать до десяти процентов металла на каждую деталь. Эти «нормативные потери» были заложены в технологические карты и никого не беспокоили.
Когда артели начали бороться за экономию ресурсов, выяснилось, что учетные данные не соответствуют реальности. Металл утекал неизвестно куда.
— Пришлось провести полную инвентаризацию, — объяснял главный инженер Тимофеев, сухощавый мужчина с внимательным взглядом и аккуратно подстриженными усами. — Обнаружили несколько «черных ходов», через которые материалы уходили налево. Кладовщики хранили излишки «на всякий случай», мастера заказывали больше, чем требовалось, кое-кто и вовсе приторговывал.
— И как решили проблему? — спросил я.
— Создали новую систему материального учета, — ответил Тимофеев. — Теперь каждая артель получает точно рассчитанное количество материалов и инструментов. Сэкономленные ресурсы фиксируются и учитываются при расчете премий. Кладовые перевели на коллективную материальную ответственность.
— Добавлю, — вмешался Ахмедов, — что некоторым работникам пришлось помочь найти новое место работы. — Он многозначительно посмотрел на меня. — Но большинство поняли и приняли новые правила игры. Особенно когда увидели, что честная работа приносит больше, чем мелкое воровство.
Результаты говорили сами за себя. За два месяца расход металла снизился на двадцать три процента, инструментов — на тридцать один процент. При этом производительность продолжала расти, а качество продукции значительно улучшилось.
К вечеру я подписал распоряжение о распространении опыта «Красного металлиста» еще на шесть предприятий Ленинграда. На обратном пути заехал в Смольный, где мне назначил встречу Киров.
Сергей Миронович принял меня в просторном кабинете с высокими потолками. Выглядел он усталым, но энергичным. Глаза блестели, когда он расспрашивал о результатах эксперимента.
— Знаешь, Леонид, — заговорщически улыбнулся Киров, когда я закончил доклад, — я тут наблюдаю интересную тенденцию. Там, где мы внедрили твою систему, не только экономические показатели растут, но и настроение людей меняется. Появился интерес к работе, инициатива.
— Это то, о чем я говорил с самого начала, Сергей Миронович, — кивнул я. — Человек должен видеть прямую связь между своим трудом и вознаграждением. Тогда раскрывается творческий потенциал.
— Согласен. Вот только… — Киров внезапно помрачнел, — активизировались и противники. Получил сегодня письмо из Москвы. Каганович собирает материалы о «разложении пролетарского сознания» на наших экспериментальных предприятиях. Подбирает примеры «рвачества», «индивидуализма», «мелкобуржуазных тенденций».
— Мы это предвидели, — ответил я. — Потому так важно документировать все результаты, особенно рост производственных показателей. Цифры наша главная защита.
— Да, но будь осторожен, — предупредил Киров. — И еще… Как у тебя с сельским хозяйством? Сталин ведь поручил, а там сейчас самое сложное направление.
— Уже работаю, Сергей Миронович. Через неделю еду в Рязанскую область. Там запускаем первый экспериментальный колхоз.
— Удачи, — пожелал он. — И помни: от успеха твоего эксперимента может зависеть будущее страны.
В марте, ровно через три месяца после начала расширенного эксперимента, на моем столе лежал первый сводный отчет по тридцати семи предприятиям.
Цифры говорили сами за себя: средний рост производительности труда — тридцать один процент, снижение себестоимости — семнадцать процентов, уменьшение брака на пятьдесят восемь процентов, увеличение заработной платы рабочих на двадцать четыре процентов.
Особенно впечатляли результаты Сталинградских заводов, где внедрили систему конкуренции. Тракторный завод за три месяца снизил расход металла на двадцать два процента, затем судостроительный внедрил их технологию и добился сходных результатов. В ответ судостроители разработали новую систему контроля качества, снизившую брак на шестьдесят три процента, которую затем позаимствовали тракторостроители.
Артельная система на «Красном металлисте» и других ленинградских предприятиях привела к настоящему взрыву рационализаторских предложений. За три месяца рабочие внесли двести сорок три предложения по улучшению производственных процессов, из которых сто восемьдесят семь внедрили в производство.
Орджоникидзе, ознакомившись с отчетом, прислал восторженную телеграмму:
«Результаты превосходят ожидания. Продолжайте работу. Готовлю расширение эксперимента на легкую промышленность. С. О.»
Но главное испытание ждало впереди. Нам предстояло применить методы «промышленного НЭПа» к самой сложной и болезненной сфере советской экономики — сельскому хозяйству.
Апрельское солнце пригревало весенние поля, на которых уже вовсю шли посевные работы. Сельские пейзажи Рязанской области радовали глаз после промышленных ландшафтов Урала и Кузбасса. Но за этой идиллической картиной скрывалась настоящая трагедия.
