Щелкнув выключателем настольной лампы с зеленым абажуром, я вернулся к заваленному документами столу. Перед глазами громоздились папки с донесениями, газетные вырезки, телеграммы с экспериментальных предприятий. Картина складывалась неутешительная.
Тяжелая дубовая дверь кабинета скрипнула. Знакомый звук, Мышкин никогда не стучал, знал, что я всегда рад его видеть.
— Новости, Алексей Григорьевич? — спросил я, не поднимая головы от бумаг.
— Неутешительные, Леонид Иванович, — Мышкин, невысокий щуплый человек с цепким взглядом бывшего контрразведчика, присел в кресло напротив. — Только что получил сообщение из Нижнего Тагила. Еще одна попытка диверсии, на этот раз в энергетическом цехе. Предотвращена благодаря бдительности рабочих.
Я откинулся на спинку кресла и устало потер переносицу:
— Становится системой. За последний месяц четвертый случай.
— И это только те, о которых мы знаем, — заметил Мышкин. — А ведь наверняка были и другие попытки, не столь заметные.
Он раскрыл увесистый портфель и достал несколько листков.
— Вот сводка по всем предприятиям. Помимо открытых диверсий участились случаи мелкого саботажа: путаница в документации, «случайная» порча материалов, задержки поставок.
Я пробежал глазами документ. Действительно, картина складывалась тревожная. Технический саботаж шел рука об руку с идеологической кампанией.
— А что в Москве? — спросил я. — Каковы настроения в верхах?
Мышкин помрачнел еще больше:
— Каганович и его группа действуют все активнее. Вышла целая серия разгромных статей в «Правде». Впрочем, вы сами их видели. Институт марксизма-ленинизма готовит теоретическое обоснование несовместимости вашего эксперимента с генеральной линией партии.
— А Сталин?
— Пока молчит, — Мышкин пожал плечами. — Но, по нашим данным, Каганович регулярно докладывает ему о «правом уклоне» в экономической политике.
Я подошел к сейфу в углу кабинета, открыл его и достал папку с грифом «Совершенно секретно».
— Вот последние отчеты с экспериментальных предприятий, — сказал я, раскладывая документы на столе. — Средний рост производительности на тридцать шесть процентов. Снижение себестоимости на двадцать два процента. Увеличение заработной платы рабочих почти на треть без дополнительных затрат со стороны государства. Цифры говорят сами за себя.
— Цифры — да, — кивнул Мышкин. — Но я уже который раз твержу вам, что в идеологическом противостоянии они не всегда имеют решающее значение.
Он прав. Я прошелся по кабинету, чувствуя, как напряжение последних дней скапливается в тугой узел где-то между лопатками.
— Кстати, есть еще одна тревожная новость, — добавил Мышкин, понизив голос. — Арестован инженер Шаляпин с Коломенского завода.
Эта новость ударила как обухом по голове. Федор Михайлович Шаляпин -один из ключевых специалистов, энтузиаст экономического эксперимента, талантливый инженер.
— Когда? По какому обвинению?
— Три дня назад. Официально за вредительство. Неофициально — чтобы получить показания против вас и вашего эксперимента.
Я сжал кулаки. Значит, началось. От идеологической критики и саботажа противники переходят к прямым репрессиям.
— Что ему грозит?
— Пока трудно сказать, — ответил Мышкин. — Наш человек в ОГПУ сообщает, что Шаляпина обрабатывают, добиваясь признательных показаний о «вредительском характере» экономического эксперимента. Пока он держится.
— Надо что-то делать, — я решительно вернулся к столу. — У нас есть выходы на руководство ОГПУ?
— Ограниченные, — осторожно ответил Мышкин. — После недавних перестановок многие наши контакты утратили влияние. Но я работаю над этим.
Мы оба знали, что ситуация критическая. Один арест может повлечь за собой целую цепочку. Стоит Шаляпину дать нужные следствию показания, и под удар попадут десятки людей, причастных к эксперименту.
— Леонид Иванович, — Мышкин подался вперед, понизив голос почти до шепота, — у меня есть предложение. Не совсем ортодоксальное.
— Говорите, — я тоже инстинктивно понизил голос.
— У нас есть определенные возможности воздействия на некоторых членов комиссии Кагановича. Компрометирующие материалы, личные слабости…
Я понимал, к чему он клонит. Искушение было велико. Сыграть по их правилам, ударить первыми, использовать доступные рычаги давления…
— Нет, Алексей Григорьевич, — после минутного размышления твердо сказал я. — Мы не будем использовать эти методы. Наша сила в открытости, в честной игре, в реальных экономических результатах. Если мы начнем действовать их методами, то потеряем моральное право на эксперимент.
Мышкин явно был разочарован, но спорить не стал.
— Что тогда предлагаете?
Я прошел к карте Советского Союза, висевшей на стене. Красными флажками на ней были отмечены экспериментальные предприятия, от Ленинграда до Владивостока.
