— Будем действовать в открытую, — решительно произнес я. — Подготовим детальный доклад для Сталина. Не просто цифры и факты, а комплексный анализ, показывающий, как «промышленный НЭП» укрепляет социалистическую экономику, повышает обороноспособность страны, улучшает положение рабочего класса. Позвоним Орджоникидзе, попросим организовать аудиенцию у товарища Сталина.
— Думаете, это поможет? — с сомнением спросил Мышкин.
— Должно помочь, — ответил я, хотя полной уверенности не было. — Сталин прагматик. Если мы докажем, что наша модель более эффективна для построения мощной индустриальной державы, он поддержит нас.
Мышкин поднялся, собирая документы:
— Я подготовлю все необходимые материалы для доклада. Но, Леонид Иванович, будьте готовы к тому, что даже поддержка Сталина может не остановить запущенную машину.
— Знаю, — кивнул я. — Но другого пути нет. Мы должны довести эксперимент до конца. Слишком многое поставлено на карту.
Когда Мышкин ушел, я вернулся к окну. Москва утопала в вечернем тумане, редкие огни подобно маякам пробивались сквозь мглу.
Где-то там, в кремлевских кабинетах, решалась судьба не только моего эксперимента, но и, возможно, всей страны. Если «промышленный НЭП» будет свернут, Советский Союз продолжит движение по пути тотальной централизации и административного нажима. Результаты такого курса мне были известны слишком хорошо.
Я думал о Шаляпине, честном инженере, попавшем в жернова машины. О рабочих экспериментальных предприятий, почувствовавших вкус настоящего, заинтересованного труда. О молодых экономистах вроде Вознесенского, увидевших новые горизонты в развитии советской экономики.
Нет, я не мог отступить. Слишком многие поверили в эксперимент, слишком большие надежды связаны с ним.
Я решительно вернулся к столу и снял трубку телефона:
— Соедините меня с наркоматом тяжелой промышленности. С товарищем Орджоникидзе.
После недолгого ожидания в трубке раздался знакомый голос Серго с характерным грузинским акцентом:
— Орджоникидзе слушает.
— Серго, это Краснов. Мне нужна срочная встреча со Сталиным. Ситуация критическая.
Орджоникидзе помолчал несколько секунд:
— Приезжай завтра утром ко мне. Вместе подумаем, как действовать дальше. А пока держись, Леонид. Я на твоей стороне.
Положив трубку, я почувствовал некоторое облегчение. Поддержка наркома дорогого стоила. С такими союзниками как Орджоникидзе и Киров еще не все потеряно.
Я посмотрел на часы. Почти полночь. Нужно было подготовить материалы для завтрашней встречи. Достав чистый лист бумаги, я начал набрасывать тезисы для доклада Сталину. Борьба только начиналась, и я готов идти до конца.
Взгляд остановился на портрете Ленина, висевшем на стене. Ильич смотрел куда-то вдаль, словно прозревая будущее.
Я вспомнил его слова о НЭПе: «Всерьез и надолго». Мой промышленный НЭП тоже должен стать политикой всерьез и надолго. Но для этого предстояло преодолеть серьезное сопротивление.
Холодный ветер пронизывал до костей, когда я поднимался по широким ступеням кремлевского здания. Небо над Москвой затянули тяжелые свинцовые тучи, грозящие то ли дождем, то ли первым снегом. Промозглая погода соответствовала моему внутреннему состоянию, тревожному и напряженному.
Орджоникидзе шел рядом. Его коренастая фигура источала энергию и уверенность, которой мне сейчас так не хватало.
— Не дрейфь, Леонид, — тихо произнес он, заметив мое состояние. — Цифры на нашей стороне. А Коба уважает факты больше, чем разговоры.
Я кивнул, сжимая папку с документами. Внутри находились графики, диаграммы, таблицы, все свидетельства успеха «промышленного НЭПа». Но хватит ли этого, чтобы перевесить идеологические обвинения Кагановича?
После тщательной проверки документов охрана пропустила нас внутрь. Мы прошли по длинному коридору с потускневшими дореволюционными зеркалами и свернули к малому залу заседаний, где уже собрались участники совещания.
Помещение поражало сдержанной строгостью: темные панели на стенах, массивная люстра под высоким потолком, тяжелые бордовые шторы на окнах. Длинный полированный стол красного дерева отражал свет настенных бра с матовыми плафонами.
За столом уже расположились знакомые фигуры. Молотов с неизменным пенсне и каменным выражением лица. Каганович, нервно перебирающий бумаги в папке. Куйбышев, задумчиво изучающий какую-то диаграмму. Ворошилов с военной выправкой. И еще несколько человек из партийного руководства.
Сталина пока не было. Мы с Орджоникидзе заняли свободные места. Я раскладывал документы, стараясь не встречаться взглядом с Кагановичем, когда почувствовал, как атмосфера в зале изменилась.
Все присутствующие поднялись. В дверях появился Сталин, невысокий человек в простом полувоенном кителе без знаков различия. Его неторопливая походка, чуть заметное покачивание левой руки, отстраненный взгляд желтоватых глаз, все знакомо по десяткам официальных встреч.
— Здравствуйте, товарищи, — произнес он негромко, с заметным грузинским акцентом. — Прошу садиться.
