Я переглянулся с Мышкиным. Как мы и предполагали, ОГПУ пыталось связать аварию с самим экспериментом, а не с диверсией. Я выложил папку с заключением технической комиссии, фотографиями, экспертизами.
Шаляпин изучал документы, его инженерный взгляд мгновенно выхватывал технические детали.
— Да, это явная диверсия, — подтвердил он, рассматривая фотографии подпиленных креплений. — Любой технический эксперт подтвердит. Эти крепления не могли разрушиться сами по себе, даже при перегрузке.
Я одобрительно кивнул.
— Вам нужно знать, Федор Михайлович, что ситуация меняется, — я понизил голос. — Многие в руководстве страны начинают понимать ценность нашего эксперимента. Сам Сталин проявил к нему интерес. Возможно, скоро ветер переменится, и преследовать будут уже не нас, а тех, кто пытался дискредитировать промышленный НЭП.
Шаляпин выглядел скептически, но промолчал. Три недели в подвалах Лубянки научили его осторожности.
Я посмотрел на часы.
— Нам пора, — сказал я, поднимаясь. — Глушков отвезет вас на объект. Там все подготовлено — жилье, рабочий кабинет, необходимые материалы. И усиленная охрана, разумеется.
Шаляпин тоже встал, пошатываясь от слабости.
— Леонид Иванович, — сказал он, глядя мне прямо в глаза, — спасибо вам. Я думал, что уже никогда не выйду оттуда.
— Это я должен благодарить вас, — искренне ответил я. — За то, что не сломались, не подписали ложные показания, несмотря на все испытания.
Мы с Мышкиным проводили Шаляпина и Глушкова до черного хода, где их ждал неприметный автомобиль без опознавательных знаков.
— Будьте осторожны, — напутствовал я Глушкова. — Не исключено, что за вами будет слежка.
— Не беспокойтесь, Леонид Иванович, — уверенно ответил тот. — У нас подготовлено три маршрута и столько же запасных машин. Доставим в целости и сохранности.
Когда автомобиль скрылся в переулке, я повернулся к Мышкину:
— Ну что ж, первая часть операции выполнена. Теперь нужно подготовить почву для предъявления добытых доказательств.
— Кому именно? — спросил Мышкин, пока мы поднимались обратно в квартиру.
— Сталину, — твердо ответил я. — Только он может остановить Кагановича. И для этого нам нужны неопровержимые доказательства, что диверсии на наших предприятиях организованы людьми, связанными с противниками эксперимента.
Мышкин задумчиво почесал подбородок:
— Но сможем ли мы доказать прямую связь с Кагановичем? Он наверняка действовал через посредников.
— Именно поэтому нам так важны показания Шаляпина, — объяснил я. — Он может подтвердить, что в ОГПУ от него требовали именно тех показаний, которые нужны комиссии Кагановича. Это косвенно доказывает координацию действий между ними.
Мы вернулись в квартиру и сели за стол, где еще стояли недопитые чашки чая.
— Что дальше? — спросил Мышкин.
Я открыл свой блокнот:
— Теперь нужно выйти на Ковальского, того самого инженера, который непосредственно осуществил диверсию в Нижнем Тагиле. Он арестован милицией за хулиганство, но вскоре его отпустят. Нам нужно перехватить его и получить показания о том, кто именно нанял его для совершения диверсии.
— Сложно, но выполнимо, — кивнул Мышкин. — У нас есть люди в милиции. Можем организовать.
За окном все также темно. Но я чувствовал, что мы наконец-то перехватили инициативу. В то же время, я понимал, на что мы идем. Мы фактически бросаем вызов одному из самых влиятельных людей в партии.
Но выбора нет. Либо мы остановим Кагановича сейчас, либо он уничтожит и эксперимент, и всех нас.
Рассвет едва окрасил московское небо в бледно-серые тона, когда я уже сидел за своим рабочим столом в здании Наркомтяжпрома.
Массивные папки с отчетами громоздились передо мной, словно крепостные башни. Последние экономические сводки с экспериментальных предприятий радовали глаз, несмотря на все попытки саботажа, показатели уверенно росли.
Путиловский завод перевыполнил месячный план по производству артиллерийских систем на сорок два процента. Нижнетагильский комбинат после восстановления мартеновского цеха вышел на рекордную выработку специальных сталей. Даже сравнительно небольшой завод «Красный металлист» в Ленинграде демонстрировал поразительное снижение себестоимости продукции, на двадцать восемь процентов за квартал.
Цифры не лгали. «Промышленный НЭП» работал, и работал превосходно. Но этого было недостаточно. Идеологическая кампания против эксперимента набирала обороты, Каганович и его сторонники использовали весь арсенал средств, от газетных статей до прямых диверсий.
В дверь кабинета трижды постучали условным сигналом. Подняв глаза от бумаг, я увидел входящего Мышкина, как всегда, подтянутого, с неизменной папкой под мышкой и настороженным взглядом профессионального контрразведчика.
— Доброе утро, Леонид Иванович, — тихо произнес он, аккуратно прикрывая за собой дверь. — Глушков и Величковский прибудут через десять минут. Возникли некоторые сложности с конспирацией, за Глушковым установлена слежка.
— Оторвался? — спросил я, убирая бумаги в сейф.
