— От достаточно надежных источников, — ответил Рожков. — Вчера Сталин запросил полную информацию о результатах эксперимента. И был весьма впечатлен цифрами.
Горбунов сидел неподвижно, обдумывая услышанное.
— К тому же, — продолжил Рожков, небрежно открывая папку, — у нас появились новые данные по аварии на Нижнетагильском комбинате. Это была диверсия, организованная врагами промышленного НЭПа, а не результат эксперимента Краснова.
Он выложил на стол фотографии подпиленных креплений ковша и поддельных технических документов.
— Экспертиза однозначно доказывает факт умышленного вредительства, — пояснил Рожков. — Уже даже известно, кто это сделал, некий Ковальский, бывший инженер, уволенный за пьянство. Сейчас он арестован. И знаете, что интересно? — Рожков сделал драматическую паузу. — Он уже вроде бы дал показания, что его наняли люди, связанные с противниками экономического эксперимента.
Горбунов слушал с каменным выражением лица, но его напряженная поза выдавала внутреннее беспокойство. Следователь прекрасно понимал, что в политических делах ветер может измениться в любую секунду, превратив вчерашних обвинителей в сегодняшних обвиняемых.
— Это официальная позиция экономического отдела? — осторожно спросил он.
— Пока нет, — ответил Рожков. — Но скоро может стать. К тому же, есть еще один момент…
Он достал из папки официальный бланк с печатями и подписями.
— Наркомат тяжелой промышленности запрашивает временное откомандирование инженера Шаляпина для участия в разработке новых артиллерийских систем. Проект сверхсекретный, оборонного значения. Личная подпись Орджоникидзе. Разумеется, адресован он не нам, ОГПУ, но скоро сведения о нем поступят и сюда.
Горбунов взял документ и внимательно изучил его. Бланк выглядел безупречно: исходящие номера, гербовая печать, размашистая подпись наркома.
— Странное совпадение, — пробормотал следователь. — Чего это Орджоникидзе внезапно вспомнил о Шаляпине?
— Не такое уж и странное, — возразил Рожков. — Шаляпин действительно крупный специалист по расчетам прочности конструкций. А в нынешней международной обстановке обороноспособность страны на первом месте.
Горбунов встал и прошелся по кабинету. Ситуация становилась опасной.
Если Сталин действительно поддерживает эксперимент Краснова, а диверсии на предприятиях организованы противниками этого эксперимента… Тогда дело Шаляпина превращается в мину замедленного действия для всех, кто к нему причастен.
— А что Каганович? — спросил он, возвращаясь к столу.
— Лазарь Моисеевич в сложном положении, — уклончиво ответил Рожков. — Он стал слишком активно выступать против эксперимента, а результаты говорят сами за себя. Возможно… — он сделал многозначительную паузу, — скоро нам придется работать в другом направлении.
Горбунов понимающе кивнул. В его практике бывали случаи, когда следствие резко меняло вектор, и вчерашние обвиняемые становились свидетелями против своих бывших обвинителей.
— Что вы предлагаете? — прямо спросил он.
— Пока ничего особенного, — Рожков пожал плечами. — Просто не торопитесь с делом Шаляпина. Не применяйте особых методов воздействия. И подготовьтесь к возможной передаче его наркомату тяжелой промышленности.
Горбунов взял со стола запрос Орджоникидзе и еще раз внимательно изучил его.
— Хорошо, — наконец сказал он. — Я приостановлю активную фазу следствия. Но имейте в виду, если позиция руководства снова изменится, я не хочу оказаться крайним.
— Разумеется, — кивнул Рожков, поднимаясь. — Я просто информирую вас о новых обстоятельствах. Решение принимаете вы.
Когда за Рожковым закрылась дверь, Горбунов еще долго сидел неподвижно, глядя на лежащие перед ним документы.
В этой игре он был всего лишь пешкой, выполняющей чужие приказы. И сейчас главное — не оказаться на неправильной стороне.
Он взял телефонную трубку и набрал номер.
— Это Горбунов. Переведите заключенного Шаляпина из одиночной камеры в общую. И прекратите особый режим допросов. Да, я беру ответственность на себя.
Положив трубку, следователь задумчиво постучал пальцами по столу. Первый шаг сделан. Теперь оставалось дождаться, в какую сторону подует ветер.
Внутренний следственный изолятор ОГПУ жил своим ритмом даже в поздний час. Приглушенное освещение коридоров, гулкие шаги часовых, металлический звон решеток — привычная симфония мрачного учреждения на Лубянке.
В кабинете начальника отдела Дорогина стоял тяжелый папиросный дым. Сам Дорогин, грузный мужчина с редеющими волосами и неожиданно аккуратными маленькими руками, изучал только что полученную бумагу с грифом «Сов. секретно».
— Что скажете, Рогов? — спросил он, не поднимая глаз от документа.
Оперуполномоченный Рогов стоял у окна, сохраняя внешнее спокойствие, хотя внутренне был крайне напряжен.
— Запрос составлен абсолютно правильно, товарищ начальник. Личная подпись Орджоникидзе, все необходимые визы наркомата обороны, входящие и исходящие номера соответствуют регистрации.
Дорогин хмыкнул, откидываясь в кресле.
