— Погодите! — профессор вдруг замер. — А ведь действительно! При увеличении концентрации щелочного металла усиливается его связь с космическими потоками!
Третья попытка началась около трех часов ночи. Вороножский уже заметно утомился, его седые волосы окончательно растрепались, а на черном халате появились пятна реактивов. Но глаза по-прежнему лихорадочно блестели.
Новый образец поначалу выглядел многообещающе — эластичный, светло-желтого цвета. Но при проверке на растяжение он неожиданно рассыпался.
— Проклятье! — простонал профессор, падая в потертое кожаное кресло. — Может быть, Сатурн вмешался? Нужно перепроверить эфемериды…
Я молча разглядывал остатки неудавшегося полимера. Теперь я точно знал, что нужно менять.
Температурный режим слишком нестабильный. Но как подвести к этому профессора?
— Борис Ильич, — осторожно начал я, — а что если…
В этот момент за окном что-то ярко вспыхнуло. Вороножский подскочил к окну:
— Падающая звезда! Это знак! — он повернулся ко мне с горящими глазами. — Нам нужно дождаться рассвета. Когда первые лучи коснутся реактора, тогда все случится.
Я понял, что сегодня ночью больше ничего не получится. Но первые шаги сделаны, и профессор уже близок к правильному пути. Осталось только немного подкорректировать направление его космических поисков.
Чтобы не уснуть, я выпил кофе. Уже четвертая кружка за ночь. Но как же без стимулятора?
Небо за окном начало сереть. В лаборатории прохладно, за ночь печь почти остыла.
Вороножский, несмотря на усталость, продолжал что-то высчитывать в толстой тетради, время от времени сверяясь с астрономическими таблицами.
— Вот оно! — вдруг воскликнул он, вскакивая. — Как я раньше не понял! Нужно начать точно на восходе, когда первые лучи коснутся реактора. А температуру будем менять плавно, следуя за движением Солнца!
Я с интересом наблюдал, как он готовит новую порцию катализатора. На этот раз его движения были точными и уверенными, без обычной суетливости. Даже бормотание стало тише и ритмичнее.
— Борис Ильич, — осторожно вмешался я, — может быть, стоит добавить немного хлорида натрия для стабилизации?
— Соль? — он на секунду задумался. — Да-да, конечно! Соль — символ мудрости алхимиков. И смотрите, — он показал на свои расчеты, — при восходе Солнца ионы хлора входят в особый резонанс с натрием!
Первые солнечные лучи действительно удивительно красиво играли в стеклянных трубках установки. Вороножский, затаив дыхание, добавил катализатор в реактор. Жидкость начала медленно мутнеть.
— Смотрите, смотрите! — прошептал он. — Какой правильный цвет! И пузырьки поднимаются точно по спирали Фибоначчи!
Я следил за показаниями термометра, незаметно корректируя температуру водяной рубашки. Главное сейчас это выдержать точный режим полимеризации.
Через два часа процесс был завершен. В колбе лежал бледно-желтый эластичный материал. Вороножский, дрожащими руками надев перчатки, осторожно извлек образец.
— Попробуйте растянуть, — предложил я.
Профессор потянул материал — тот легко удлинился втрое и мгновенно вернулся к исходной форме. В глазах Вороножского появились слезы:
— Получилось… — прошептал он. — Небеса услышали нас!
Он заметался по лаборатории, хватая приборы для измерений:
— Нужно проверить эластичность, прочность, температурную устойчивость… О, какие удивительные показатели! Смотрите, смотрите!
Я внимательно изучал результаты тестов. Да, это именно тот материал, который нам требовался. По свойствам он уже приближался к синтетическому каучуку будущего.
— Борис Ильич, — сказал я, — думаю, нам понадобится более серьезное оборудование для масштабирования процесса.
— Да-да, конечно! — он уже что-то быстро писал в тетради. — Нужен реактор большего объема, система контроля температуры… И обязательно правильная ориентация по сторонам света! Это критически важно для космических вибраций.
Я достал блокнот:
— Давайте составим список необходимого. Я могу организовать поставку через немецкие фирмы.
Солнце уже поднялось высоко, заливая лабораторию ярким светом. Мы с Вороножским заканчивали список необходимого оборудования, когда я взглянул на часы. Уже почти десять утра.
— Борис Ильич, нужно сообщить о результатах Величковскому. Он ведь нас и познакомил.
— Да-да, конечно! — профессор засуетился. — Только сначала я должен составить точную астрологическую карту эксперимента. Без этого никак нельзя!
Я набрал номер квартиры Величковского. После нескольких гудков в трубке раздался его спокойный голос:
— Слушаю вас.
— Николай Александрович, это Краснов. У нас получилось.
— Что… прямо сейчас? За одну ночь? — в голосе профессора звучало неприкрытое изумление.
— Именно. Не могли бы вы подъехать в лабораторию Бориса Ильича? Думаю, вам будет интересно взглянуть на результаты.
Величковский появился через полчаса. Его обычная невозмутимость сменилась плохо скрываемым волнением — пенсне чуть съехало набок, а в движениях появилась несвойственная торопливость.
— Показывайте, — коротко бросил он, даже не сняв пальто.
Вороножский, заметно приободрившийся после утреннего чая, с готовностью протянул образец:
