— Мы должны его схватить и где-нибудь подержать, пока я не привезу для опознания Сандру Шэйн. Вероятно, она признается, что видела на лестнице не Дельброка, а его.
— Раз плюнуть. С иностранцами не бывает хлопот.
— Мне бы твою уверенность, — угрюмо буркнул я. Откуда-то внезапно донесся громкий баритон, сопровождаемый звуками пианино. Голос был такой мощный, что по спине у меня забегали мурашки. Он пел по-русски. Чистая, как горный водопад, мелодия плыла по улице, эхом отражаясь от тротуаров.
— «Ничего!» — заглушая пианино, гремел баритон. Затем на несколько секунд наступила тишина, и вновь заревел голос.
Вдруг французское окно в коттедже напротив разлетелось вдребезги, как будто в доме взорвалась бомба. Баритон был похож на грохот динамитной шашки. «Ничего», и из окна вылетело небольшое пианино, какие обычно стоят в барах. Оно упало на лужайку перед домом и развалилось на куски. В воздухе, словно зубы пропустившего сильный удар боксера, замелькали клавиши из слоновой кости. Металлические струны взвыли, как живые. В окне появился громадный человек и с обиженным видом остановился над обломками.
— Расстроился, — с сильным акцентом уже по-английски пробормотал он. Затем пнул ногой красную обшивку инструмента и пробил в ней большую дыру. Нужен настройка.
Таксист с ужасом уставился на меня.
— Мы должны его похитить?
Он быстро вытащил из джинс все деньги, которые я ему дал в течение последних тридцати минут.
— Вот, — задыхаясь, он швырнул доллары. — Я только что вспомнил, что у меня важное дело в Ван-Найс.
— Бросаешь меня? — Я с улыбкой собрал деньги.
Он задумчиво следил за тем, как я прячу их в бумажник. В его голове шел десятираундовый бой между жадности с осторожностью. Осторожность в конце концов взяла верх.
— Вот она, твоя верность, — насмешливо сказал я.
— Ладно, я — предатель. Пока.
Когда я вылез из такси, он нажал на «газ» и умчался, как бешеный. Я почувствовал себя одиноко, как приговоренный к повешению на пути к виселице. У меня было предчувствие, что Алексей Соронов скоро разбросает мои кишки по лужайке так же, как клавиши пианино.
Ну и ничего. Я расследую важное дело, дело об убийстве. Я перешел через улицу и приблизился к русскому.
— Здравствуйте, — робко поздоровался я. Его голова была почти такой же лысой, как и у Джоша Дельброка, а физиономия — даже шире.
— Ха, — озадаченно произнес он. От его голоса, казалось, задрожал тротуар. — Вы меня знаете?
— Конечно. Вы — Соронов, киноактер.
— Вы видел меня в картина?
— Много раз.
— Хотите автограф?
— Я — один из самых преданных ваших поклонников, — ответил я.
Он положил свою лапищу мне на плечо. Она весила тонну и едва не переломила мне ключицу.
— Пойдем в дом. Поклонник? Мы выпьем водка. Мы напьемся вдрызг.
Он взял меня и внес в дом, как мальчишка несет коробку кукурузных хлопьев. Я вовсе не хотел идти в гости, но что я мог сделать — у меня не было выбора.
На плите стоял горшок с каким-то варевом, раковина была завалена немытой со времен Перл-Харбор посудой.
На столе стояла одна пустая и две полные бутылки водки. Алексей Соронов схватил бутылку и, не потрудившись вытащить пробку, просто отбил горлышко. Он рассеянно смахнул на пол осколки стекла и достал бокал, который наполнил до краев.
— Вот, — сказал он.
— Это мне?
— Пей! Ты будет хорошо.
Я сказал, что мне и так неплохо, но мой хозяин не был похож на человека, чьим гостеприимством можно было пренебречь, не рискуя при этом попасть в больницу. Я выпил и тут же задохнулся, чувствуя, как огненная вода жидким пламенем растекается по желудку. У меня сразу же заслезились глаза.
— Хороший пошло?
— Как раскаленная докрасна наждачная бумага, — тихо ответил я. — Вы вчера ночью много этого выпили?
— Я пью её каждый ночь.
— Чтобы утопить печаль? — поинтересовался я. Он ответил с достоинством:
— Пупсик, водка столько нет, чтобы утопить печаль русский человек. Русские очень печальный народ. Мы болен меланхолера.
— Особенно вы, — намекнул я. — Особенно после того, как вас выгнали из «Параметро»?
С несчастным видом русский опять приложился к бутылке.
— Я это не понимай, — с детской простотой ответил он. — Большой тайна? Этот Мандерхейм, он… Эй, откуда ты знаешь?
— Слухи.
— А, это другой дело.
— Почему Мандерхейм вышвырнул вас?
Его лицо приобрело глубокомысленное выражение.
— Спрашивай свой слухи.
— Нет, — запротестовал я. — Лучше, если я об этом услышу от вас. Мне нравится ваш голос, — с надеждой добавил я.
— Ха, у меня есть хороший актерский голос. Но мистер Мандерхейм не думать так.
— Почему?
— Потому что я однажды сделал ошибка. Я вошел в его кинопроекционная. Там была темнота. Он крутил новый ролик старый немой фильм, только озвученный.
Я почувствовал, что у меня кружится голова, и не только от водки.
— Ну-ка, ещё раз, — взмолился я. — Я ничего не понял.
— Очень простой, — русский передернул плечами. — Понимаешь, я забрался эта кинопроекционная. Она никого нет, кроме сам Мандерхейм. Он сам крутил кино.
— Хорошо, пока ясно. Мандерхейм захотел в одиночестве посмотреть кино. Какой фильм?
