— Отпустить? Но куда? Я, кажется, уже везде побывал. И поверь мне, — он нежно обнял возлюбленную, — ты ничего не теряешь. Для наших чувств так в сотню раз лучше. Идем...
Кадис подвел Мазарин к фонарю.
— Встань под ним.
Мазарин подчинилась, принимая правила игры. Из-за исходившего от фонаря жара у нее мгновенно пересохло во рту. Теперь их с Кадисом соединяла широкая полоса света.
— Ты чувствуешь мой поцелуй?
— Да, — улыбнулась Мазарин.
— Это наш эксклюзивный, уникальный поцелуй. Только мы можем так целоваться.
— Но я хочу большего.
Кадис приблизился к девушке вплотную, почти коснувшись губами ее губ.
— Пойдем со мной. — Он протянул ей руку.
Рука об руку они поднялись по ступенькам, ведущим к арке. Наверху не было ни одного туриста.
Влюбленных охватило радостное волнение. С высоты жизнь казалась такой, как им хотелось бы. То был миг их торжества, один на двоих. Они очутились в самом центре сияющей звезды, площади Этуаль, от которой, словно лучи, расходились улицы города. Вокруг площади скользили в причудливом танце машины. Светофоры пропускали и останавливали, запрещали и разрешали. Никто не смел их ослушаться. Люди, давно примирившиеся с жизнью, и не помышляли о мятеже. И никто из них не смотрел вверх.
Никогда еще Кадис не чувствовал себя таким молодым. Весь мир лежал у его ног.
Снег шел все сильнее. Вокруг художника и девушки повис непроницаемый ледяной занавес. Кадис не мог отвести глаз от белых ступней своей ученицы на белом снегу.
— Можно я их поцелую? — попросил он.
И, не дожидаясь ответа, набросился на ноги Мазарин, как ребенок на любимое лакомство. Кадис целовал их медленно, облизывая каждый пальчик, проникая языком в складки между ними, легонько покусывая кожу. Не пропуская ни сантиметра. Его страсть разгоралась все сильнее. Мазарин чувствовала исходящий от учителя жар. Неужели это случится теперь?
Девушка расстегнула пальто. Под ним ничего не было. Она подставила нагое тело снегопаду. Снежинки падали ей на плечи, скользили по жаркой груди, таяли на завитках внизу живота. Крупные капли падали на лицо Кадиса, который глядел ей в глаза снизу вверх.
Устоять было невозможно.
Он видел, рисовал, писал и ласкал десятки тел, но ни одно не вызывало в нем такого желания. Кадис сорвал с Мазарин пальто, грубо повалил ее на снег. Зрелище нагого тела на белом покрове и серебряного медальона на груди сводило его с ума. Он потерял голову. Он был влюблен. Сердце Мазарин готово было выпрыгнуть из груди, сердце Кадиса трепетало на кончиках пальцев.
Рука профессора скользнула по ноге ученицы. Мазарин сладко застонала. Там ее еще никто не трогал.
— Я не могу! — прорычал Кадис.
Он не мог. На художника разом навалились все тревоги: предстоящая выставка, публика, картины, пресса, честолюбие, гнев, возраст, отсутствие вдохновения, импотенция... Сара. Страх потерять все сковал его. Сладкий миг торжества, когда Кадису казалось, будто он властелин мира, прошел, и теперь он чувствовал себя обессиленным, растерянным, уязвимым. Наваждение рассеялось. Распростертая на снегу, разгоряченная Мазарин глядела на него не понимая.
— Прости, девочка. Мне правда очень жаль. — Кадис набросил на нее пальто.
Мутноглазый, не оставлявший надежду напасть на след Святой, наблюдал за этой сценой с последней ступеньки, ведущей к арке.
Они простились у Вечного огня, молча обменявшись взглядами. Пламя у монумента было слишком слабым, чтобы отогреть обоих. Он зашагал по проспекту Фош, воровато подняв воротник плаща, словно стыдился самого себя. Она застыла у огня, раскинув руки, словно крылья бронзовой птицы, которая никогда не взлетит.
Мазарин хотелось оскорбить учителя, высказать ему все, что она думала и чувствовала, но Кадис выглядел таким подавленным, что ее гнев и горечь сменились жалостью. Больше у нее никого не было. Потеряв Кадиса, она потеряла бы саму себя, навсегда оставшись печальной, одинокой и опустошенной. Птенцом, который разбился раньше, чем у него выросли крылья. Гипсовым сфинксом, пустым внутри.
У Мазарин не было ни одного хорошего воспоминания о детстве и отрочестве.
От отца остался лишь смертный холод тела, лежащего в гробу, от матери — обвиняющий взгляд, приступы гнева, манера водить перед лицом дочери указательным пальцем, читая бесконечные нотации, и огромный список невыполнимых правил.
Дни и ночи были полны страхов. Ее одежда пропахла паникой. Безмолвное, безнадежное детство. Мучительная и несбыточная жажда любви. В те времена Мазарин часто пряталась в шкафу вместе со Святой и воображала, что она тоже святая. Иногда хорошая, а иногда плохая. Только забившись в темный угол, она могла получить то, в чем нуждалась. В такие моменты девочка переставала думать, что она — плод чьей-то ошибки, что ей не стоило рождаться на свет.
Что старый шкаф в полузаброшенном доме и есть самое подходящее для нее место.
Шкаф был ее святилищем, в котором могло произойти любое чудо.
