Отдаваясь Паскалю в темноте, Мазарин видела перед собой учителя. Она будто перенеслась в пустыню, в то сладостное утро. Его запах впитался в ее кожу, его поцелуи горели на ее теле, ее соски напрягались от его прикосновений, ее чресла сдавались его сильным рукам... Его горячий язык ласкал ее ступни...
Девушка открыла глаза; и боль, и наслаждение были совсем другими. Не было ни пустыни, ни песка, ни восхода солнца.
Мазарин оплакивала себя, Паскаля и Кадиса, утрату Сиенны, неудачную попытку умереть, туманное будущее, собственную слабость... А ее простодушный жених решил, что это слезы восторга, слезы любви.
83
Каждое утро Мазарин приходила в Данцигский пассаж, словно все еще оставалась ассистенткой художника. Останавливалась на тротуаре напротив Ла-Рюш и оставалась там до вечера в надежде увидеть Кадиса. Девушка знала, что он там, поскольку в окнах студии горел свет, но, сколько она ни звонила, дверь так никто и не отпер. Жестокость Кадиса лишь сильнее распаляла ее страсть. Мазарин нуждалась в нем, нуждалась в его ласках, его любви; ей было необходимо еще раз пережить то, что было между ними. Больше всего на свете ей хотелось услышать: "Отмени свадьбу и будь моей".
Пустые мечты.
После сухого прощания в аэропорту Кадис больше не давал о себе знать. Мазарин узнавала новости от Сары, успевшей с головой погрузиться в венецианскую авантюру. По ее словам, художник снова заперся в мастерской, охваченный неуемной жаждой творчества, и строго-настрого запретил его беспокоить. Можно было не сомневаться — он трудится над очередным колоссальным проектом. За картины из последней экспозиции уже вовсю дрались коллекционеры и музеи.
До Мазарин доходили слухи о том, что самую большую цену заплатили за полотна, выбранные в качестве эмблемы выставки: двойной портрет Сиенны, написанный ее рукой. Анонимный покупатель заплатил за него целое состояние.
В ту страшную ночь на террасе Триумфальной арки творческая ревность едва не стоила Мазарин жизни, но теперь все было по-другому. Она не собиралась бороться за право авторства. Девушка с радостью подарила бы его учителю вместе с многими месяцами труда и вдохновения за одно только утро в пустыне. Ее любовь была выше тщеславия. Но как сказать об этом любимому?
Мазарин позабыла о зеленом доме. Кадис отнимал у нее все время и силы. Страсть разрушала ее. Теперь она понимала, о какой смерти учитель говорил в самолете. Любовь — страшная, опустошительная стихия, чреватая гибелью. Она не позволяет задуматься о завтрашнем дне. Кадис навсегда остался в Мазарин, а Мазарин в Кадисе.
Она мечтала вернуться в те дни, когда жизнь имела смысл; открыть увитую плющом калитку, нажать кнопку звонка, дождаться, пока он откроет дверь... Приготовить холст и краски, сделать эскизы, разные вариации одного и того же мотива. Потом творить попеременно, вместе, самозабвенно, упоенно, радостно. А под вечер рухнуть без сил, хохотать, целоваться и снова писать.
Мазарин представляла его седые виски, капли пота на его лбу, прищур, с которым он прикидывал светотень, перепачканные краской руки, вены, мускулы... И хрипловатый голос, которым учитель просил ее раздеться, чтобы он смог опробовать на ее теле новые варианты своего дуализма.
— КАДИИИС... — звала Мазарин с тротуара. — ОТКРОЙ ДВЕРЬ. НУЖНО ПОГОВОРИТЬ...
Почему он так с ней обходится? Почему она продолжает унижаться как последняя дура? Почему ей все мало? Разве у нее не осталась хотя бы капля достоинства? Или родители забыли передать его по наследству? Отчего так трудно взять свои чувства в узду?
— КАААААДИС...
В последний раз.
Когда Мазарин уже собиралась уходить, в окне появился бледный, растрепанный Кадис. Его взгляд скользнул по фигурке на тротуаре, не задержавшись ни на миг. Словно она была уличным мусором, старым пакетом, подхваченным порывом ветра. Словно ее голос был всего лишь посторонним шумом, отвлекшим его от важного дела. Художник рывком задернул занавеску.
84
