========== Глава 27 Много и мало ==========
Who’ll save your world
If not you tell me who
I will guide you I will guide you
Who’ll save your world
If not you tell me who
Let me guide you and then follow you*
[*Англ. «Кто спасёт твой мир,
Если не ты сам, скажи мне, кто?
Я поведу тебя, я поведу тебя
Кто спасёт твой мир,
Если не ты сам, скажи мне, кто?
Позволь вести тебя, а потом последовать за тобой» (пер. автора)
Из песни группы Deine Lakaien – «Who’ll save your world»]
Наверное, никогда прежде за семнадцать лет жизни Лада не ждала субботней молитвы с таким горячим нетерпением и никогда так воодушевленно не ходила в магазин, забрав Ину из детского сада.
В магазине они с Ией даже не здоровались – только поглядывали друг на друга украдкой между стендов и прилавков, а потом, рискнув, поднимались вместе на лифте каждая до своей квартиры. Порой Ладе казалось, что большего счастья не может и быть – и память услужливо затирала часы и минуты, проведенные наедине в подвале бомбоубежища, и тот странный день в середине июня, когда она внезапно обнаружила себя незваным гостем на кухне дома у простуженной Ии. Лада знала, что так теперь будет, наверное, еще не один раз, что стоит придумать какую-то систему встреч с Ией без Ины, чтоб девочка, упаси Всеединый, не заподозрила чего дурного… Опасаться доноса сестры было вообще ужасно тошно и обидно, но Лада оправдывалась перед собой тем, что желает уберечь и девчонку от…Чего? «Собственного дурного влияния» - сказала бы Ия не без этого своего спокойного сарказма в голосе, и, наверное, была бы права. Как бы то ни было, малой необходимо было остаться в стороне, Ина не должна была даже догадываться о самой возможности своей сестры оказаться неблагонадежной, не должна была даже задуматься об этом. И от этого чувства Ладе снова становилось не по себе, ведь как далеко, оказывается, зашла паранойя и преступность её поведения, если она уже начинает искренне бояться четырехлетней Ины… Тем не менее, что бы ни чувствовала девушка к Ие Мессель, сестра не перестала быть для неё чем-то особенным, светлым сокровищем, которому ни в коем случае нельзя было дать запылиться и поблекнуть, которое недопустимо было запятнать собственной грязью.
Несмотря ни на что, минуты эйфории от кратких, ничем, казалось бы, не заполненных встреч, перевешивали с лихвой часы скуки в домашнем быту или усталости на работе. Минуты эйфории не только и не столько, быть может, от самих встреч или даже от самого факта существования Ии Мессель, сколько от дурманящего ощущения полной власти над собственной жизнью, несмотря ни на какие внешние обязательства. Лада знала – а главное, ощущала всем своим существом в эти дни, - что она может. Даже не имея права, не имея средств, она может всё, потому что она жива, потому что она видит, слышит, мыслит, любит, и список этот можно продолжать бесконечно долго! Эйфория самой жизни переполняла девушку, давая столько сил и энергии, сколько прежде ей не пришло бы и в голову ожидать от хрупкого человеческого тела, а вместе с тем сама она едва не взлетала в небо, неподвластная более силе гравитации.
В звуках почти всюду и почти постоянно включенного телевещания девушка каждый день жадно ловила отзвуки важных новостей – кажется, никогда прежде она не относилась столь трепетно к деталям и мелочам, на которые в другое время не обратила бы и половины своего нынешнего внимания. Порой она замирала за рабочим столом, выпустив из рук очередной треугольник теста, которому должно было вот-вот стать рогаликом, или влажную тряпку для уборки и вслушивалась в голос диктора, едва различимый за шумом кухни. Девушка и сама с трудом могла объяснить себе, чего именно ждет услышать нового или важного, хоть сколько-то правдивого, а не перекроенного на «Средний» лад, но только два имени не давали ей теперь покоя ни днем, ни ночью.
Кир Ивлич и Абель Тарош.
Которые ни единого раза не прозвучали ни в одном новостном выпуске. На деле она ничего не знала о них, но только в одном ужасно глупом и наивном суждении была уверена на все сто, а то и больше, процентов: если бы только возможно было вернуться назад во времени и переместиться в пространстве вовсе неизвестно куда, она была бы с ними – тогда или теперь, - и за закрытыми дверями, в «Высокой» части интернета ее имя стояло бы в одном ряду с их именами. И здесь сейчас её бы уже не было.
Её бы уже не было.
