Странное послевкусие разговора всё еще таяло где-то внутри девушки – вместе с горьковатым дымом карамельной сигареты; осенний воздух, влажный после дневного дождя, приятно холодил лицо. Да и мысли в голове ходили странные – о том, как это, оказывается, сладко и как жестоко, слишком жестоко - уметь любить и иметь возможность быть любимым… И при этом навсегда, от начала и до конца своей жизни быть обреченным на неизлечимое одиночество. Дело не в Империи – Империя подавляет и то, и другое ощущение (и, быть может, не так уж и во вред большинству), но дело в чем-то большем, до чего так непросто докопаться – в настоящем, глубоком осознании своей отдельности от каждого из этих людей. Как оказывается, таких разных и удивительных, что ты не знаешь даже, за какие такие благие дела жизнь подарила их тебе… Таких неповторимых, не знающих порой самих себя, не умеющих и до паники боящихся выражать что словами, что делами свои чувства и мысли. А ты можешь никогда в жизни их на самом деле не понять, просто потому что никогда не увидишь мира их глазами и не вдохнешь воздух их грудью, и никогда не влезешь в их голову, чтобы посмотреть сны и почувствовать их желания. Ты можешь только стоять рядом с ними, за невидимой стеной и просто - так просто! – осознавать абсолютную невозможность быть с ними единым целым. Никогда. Просто потому что каждый – единица, и, как ни складывай единицы, получится только множество. А два или три выйдет, только если эту несчастную единицу согнуть, скрутить, изломать и узлом завязать.
И не важно, что ей, Ладе Шински, это дала понять сестра, ведь все сказанное относится и ко всем другим людям, относится и к семье, и к Ие, и теперь, с самого момента осознания, до самого конца жизни, будет с ней, потому что повернуть назад, однажды что-то поняв, уже не выйдет. Горечь и легкость одновременно переполняли всё существо девушки, и мир казался таким новым, каким не был еще никогда прежде. Хотя нет, кому она говорит эти пафосные слова? Каждый день, прожитый после появления Ии в жизни Лады, стал новым и наполненным неповторимыми открытиями и истинами, доселе неведомыми ей. Даже если открытия эти оказывались порой столь сложными для понимания и еще более сложными для внутреннего согласия или хотя бы смирения. Потому что в каждом из них было что-то, что невозможно принять и равно невозможно отрицать. Ведь тогда - что тогда? Как тогда? Вот так - на всю жизнь, да? На всю жизнь с раненым сердцем?.. А если ей не хочется быть единицей – ни прямой, ни изогнутой? Да и множеством при этом быть не хочется тоже, довольно, достаточно за семнадцать лет… Было во всем этом какое-то странное противоречие, в котором выражалась, наверное, вся суть проблемы и непонимания, терзавших Ладу: почему и как, ощущая свою единичность, она не чувствует себя больше одинокой – и никогда не почувствует впредь так, как чувствовала раньше, не ощущая этой единичности? Как, будучи единственной во всем мире, она может быть сейчас не одна?
Да и как вообще «должно быть на самом деле»? Ответов на всё множество этих вопросов у Лады не было.
«А я всё равно буду нарушать все эти правила столько, сколько хватит сил, - слова эти, мантрой повторенные уже много-много раз, въелись, кажется, во всю её суть, - Ты только, пожалуйста, не переставай давать мне сил на всё это».
Да и гори оно всё. Была – не была.
«Телефонная книжка» => «Ия Мессель» => «Вызов»
…или ей просто хочется снова услышать голос любимой девушки?
- Ия, добрый вечер еще раз. Простите, я уже поздно?… - Святая Империя, она, кажется, и правда уже спит… Какой у нее милый сонный голос и как неловко будить её, наверняка уставшую после работы… Воображение мигом нарисовало Ию, встрепанную со сна, высовывающую из-под одеяла одну только руку в поисках телефона, затерявшегося возле подушки, и этот образ отчего-то ужасно смутил Ладу. Как та ситуация, когда она заваривала Ие лекарство на кухне, только ещё сильнее, пусть девушка и не могла найти логичного объяснения этому румянцу, вспыхнувшему вдруг на щеках. - Я хотела только сказать, что согласна работать с Вами вместе в «Зеленом Листе». Давайте завтра обсудим вопрос встречи с Роной Валтари?
- Угу…
- Еще раз простите! – И, смягчившись, словно касаясь губами её щеки. - Доброй ночи…
***
I am purity
They call me perverted*
[*Англ. «Я – чистота, они называют меня извращенным» (пер. автора)
Из песни группы Manic Street Preachers – “Faster”]
Удивительно, как один-единственный час пути на монорельсе и сам Средний Сектор с первых же минут превращают в сон все прошедшие в Высоком дни и недели. Ты просто однажды открываешь глаза на родной улице пятого квартала и абсолютно четко понимаешь, что всё, что происходило в твоей жизни в период с последнего дня здесь по нынешний момент, - не более чем греза, которой никак не возможно исполниться. Без тени смущения Пан мог бы сказать, что его всякий раз пугало это жуткое чувство.
