[*Англ. «Я делал ужасные вещи
Я должен заплатить за свои грехи
И теперь мой мир разбит на осколки» (пер. автора)
Из песни группы The Rasmus - «Sky».]
Среди мастеров прополз какой-то дурной слушок о том, что кто-то из старших (может быть, бывших кадетов Аккерсона и Рейна, а может быть, и нет) в первые дни октября наложил на себя руки, - только никто ничего больше не знал, а если знал, то не говорил, а если говорил, то недомолвками… Насколько успешно прошла эта акция, тоже известно не было, только Алексису всё это ой как не понравилось – не столько даже сама новость, сколько сгустившаяся в Академии атмосфера напряжения и какой-то по-детски недоброй язвительной подозрительности, словно кто-то один сверху распускает мелкие слухи и невзначай наблюдает за реакцией остальных, как муравейник разворошив. Слова, подходящего для описания этого странного ощущения, у Алексиса не было, только словно все молодые люди – и мастера, и кое-кто из старшекурсников, что готовились ими стать, обернулись внезапно снова мальчишками из-за школьных парт, перешептывающимися и переглядывающимися, неизменно держащими ухо востро и вместе с тем абсолютно осознанно балансируя на той тонкой черте дозволенного, с которой так просто вмиг рухнуть в пропасть… С ума что ли все посходили разом?
Алексис мусолил кончик ручки, едва касаясь его тонкими губами, и невидящим взглядом смотрел через стеклостену на затянутое темно-сизыми тучами небо. Мальчишки занимались самостоятельной работой, классная комната тонула в предгрозовой тишине. Курить хотелось отчаянно, и снова начинала болеть голова – удивительно, но за последние дни – и даже недели – он уже почти успел блаженно забыть про свою постоянную головную боль…
В мозгу, сметая друг друга, теснились равно мысли и домыслы касательно происходящего в Академии и воспоминания о том неловком поцелуе, от которого он так и не смог удержать себя, когда пришла пора покидать своё зеленое укрытие в парке; о Пане, отвечающем ему и отталкивающем его, сжимая в пальцах ткань рубашки на его груди… Мастер обвел кадетов взглядом: Пан, ровно напротив, неизменно у стеклостены, подперев лоб ладонью, смотрит в экран планшета, губы его беззвучно шевелятся, взгляд серьезен. Колин, через узкий проход от него, на месте, где прежде сидел Кир, задумчиво смотрит куда-то мимо, на улицу, в стеклостену, потом чувствует на себе взгляд Мастера, встречается карими глазами с Алексисом и, смутившись, утыкается в текст. Артур, перед Колином, за первой партой среднего ряда, сосредоточенно бегает пальцами по сенсорным клавишам, Ники, в дальнем левом углу кабинета, читает, подперев щеку рукой, на лице его изображена смертная скука. Стефа – первая парта левого ряда - сегодня снова нет, об этом молодой Мастер предупрежден. На фоне слухов о самоубийстве (или его попытках, что не делает большой разницы) подопечного Аккерсона, пусть и «старшего», отсутствие второго из братьев выглядит теперь куда подозрительнее, чем могло бы быть, и наводит на мысли о начинающейся паранойе.
Того, что Пан просто был в Академии, просто видеть его почти каждый день, было уже, разумеется, совершенно недостаточно. Даже так, на уроках, встречаясь взглядом с его глазами время от времени, Алексис наравне с неизменно теплым спокойствием чувствовал и нечто иное, сродни злой беспомощности, к которой совершенно не был привычен и мириться с которой решительно не собирался. Хотя был ли у него выбор? Ведь рано или поздно оно должно было прийти – чувство жадной неудовлетворённости, недостаточности всего того, что он мог позволить себе, не имея на самом деле права даже думать о чем-то подобном…
Мастер еще раз обвел взглядом мальчишек перед собой, напряженных и сосредоточенных за работой, усилием воли заставляя себя не задерживаться на светловолосой голове возле окна. Ну и выкопал же он себе яму - воспитывать будущих внедренных, когда самому за собой следить надо куда внимательнее, чем в оба…
Четверо, уже четверо против шести, что были набраны изначально. И Даниел Оурман. А ведь прошло меньше полугода – из полных четырех… Этот вопрос, который в последнее время всё чаще закрадывался в голову Алексиса, который он так отчаянно гнал прочь, которого он так исступленно боялся, снова всплывает перед глазами, словно складываясь из капель уже начавшегося дождя на стекле: а потом? А дальше, Брант, что дальше? Что ты собираешься делать, какой твой план? Где твоя власть, где твоя сила, где твоя проклятая слава? Где всё то, что ты так холил и лелеял, если на самом деле оно не стоит и выеденного яйца перед лицом настоящей жизни, с которой ты так внезапно теперь не знаешь, что делать?
«Зачем ты меня и вообще всех нас, кадетов, вытащил из Среднего?»
Глаза его тогда были совсем зелеными, словно светящимися изнутри гневом и недоверием, так больно ранящим… И правда, зачем? Разве ты не знал с самого начала, что не быть ему очередным кадетом как и все прочие? И разве тогда ты мог себе представить, что всё зайдет так далеко?..
