– Конечно, если ей хочется начать что-то новое, я ее понимаю, – печально продолжал Гарольд. – Время мчит на крылатой колеснице и так далее. В ее возрасте я вдруг вбил себе в голову, что скоро умру. Все лето напролет каждый день играл в гольф и твердил себе, что очередной раунд станет для меня последним. Недешево обошлось, между прочим.
– И вот он ты.
Он кивнул.
– Зато от резаного удара избавился. Ты бы иногда приезжал поиграть со мной и Марджори.
Кстати говоря, его жена – секретарша Джейкоба Роуза.
– Может быть, этим летом.
– Гольф, он в голове, – философски заметил Гарольд. – Тысячу и одну переменную нужно учесть.
– Я бы предпочел игру с одной переменной, – сказал я. – Максимум с двумя.
– Можно я немного личный вопрос задам?
– Вперед! – поощрил я его, хотя мне чертовски ни к чему личные вопросы. Но для Гарольда нет ничего интимнее гольфа, и теперь, когда он поделился со мной самыми задушевными своими мыслями об этой игре, я, видимо, оказался перед ним в долгу.
– Это у тебя блевотина на воротнике? – задал он личный вопрос.
Попытался показать где, но пятно прямо под подбородком, мне его не видно.
– Зайди в уборную, – посоветовал он. – Я тоже плохо справляюсь без Мардж, – добавил он, явно пытаясь меня утешить. Обблеваться – одна из тех неприятностей, что, по его мнению, случаются с женатыми мужчинами нашего возраста без присмотра супруги.
В уборной я смочил под краном бумажное полотенце и попытался отмыть замаранный воротник. Заодно обдумывал, о чем рассказывать «дубам» в классе Лили. К неуспевающим деткам приходят только завязавшие наркоманы да проповедники безопасного секса, объясняла она мне. Им говорят, чего следует избегать, но не к чему стремиться. А еще она посоветовала мне приготовиться к прямым, немудреным вопросам. И отвечать на них надо честно, предупредила она, едва ли предвидя, что меня могут спросить об этом пятне на воротнике.
«Дубы» тревожно шумели, когда я вошел в класс. Лили разыскала пару экземпляров «На обочине». Книги ходили по рукам, не вызывая особого интереса, разве что одна крутая с виду девица в переднем ряду подозрительно прищурилась на меня, перевернула книгу, присмотрелась к фотографии автора, а потом снова вгляделась в меня. «Что за хрень с тобой стряслась?» – вот о чем она хотела меня спросить, это было очевидно.
– Эй! – сказал тощий черный паренек. – Вы же тот тип в телевизоре.
Тут все встрепенулись и оглядели меня уже с интересом.
– Тип с уткой, – признал кто-то.
– Если бы мы такое вытворили, знаете, что бы с нами сделали? – потребовал ответа еще один.
Больше они не умолкали. Я понял, почему Лили нравятся эти ребята. Две секунды – и у них уже пошел собственный разговор. Все трещали, кроме меня. Я для них Розеттский камень: они пытаются меня расшифровать, и помощь им пока что не требуется. Спустя какое-то время они вспомнили про приличия. Лили, должно быть, говорила им, что я гость, что они должны хорошо себя вести. Не обижать меня.
– Так что, – крикнул из заднего ряда Гвидо, случайный вымогатель. – Сколько денег вы заработали на этой книге?
Путь в мой кабинет лежит мимо того, где сидит Илиона.
Дверь была открыта, Илиона попросил меня войти. Худший кабинет нашей кафедры, с окнами на парковку, потому он (или она), разумеется, видел, как я подъехал. Джинсы, кеды, футболка и спортивная куртка «экономного» бренда – университетский гранж. Такие люди, как Джейкоб Роуз и Уильям Генри Деверо Младший, одевались схоже, когда сами были молодыми и радикальными преподавателями. Но на этом, каждый раз отмечаю с облегчением, сходство и заканчивается. В кабинете моего юного коллеги очень мало книг, зато впихнулся крошка-телевизор со встроенным видеомагнитофоном. Полки забиты кассетами, сплошь сериалы десятилетней давности, он крутит их день напролет, даже во время консультаций. Исследования этих самых сериалов он ради спасения окружающей среды публикует в интернет-журналах (и заодно спасает самого себя от упрека – мол, его труды не стоят той бумаги, на которой напечатаны). В данный момент он исследует сцену из сериала под названием «Различные ходы». Я повернул предложенный мне стул так, чтобы оказаться спиной к экрану.
– Это эпохальное кино! – сообщил Илиона вроде бы с искренним восторгом.
– Эпохальный сериал? – переспросил я. – Серьезная похвала.
Если он и понял, что я издеваюсь, то не поддался на провокацию.
– Великая расовая фантазия консервативной белой Америки. Чернокожие мальчики – никому не угрожающие, нежные. Богатые белые старики позаботятся о чернокожих. Замечательная штука.
Слушая его, я подумал, что Илиона, скорее всего, тот парнишка, у кого в старших классах отнимал карманные деньги представитель той же демографической страты, к которой принадлежит и Гвидо. Теперь, в университете, он наконец в безопасности. Даже над его конским хвостом никто не вправе посмеяться.
