Прокрутив эпизод в голове, Роман сделал заключение, что зря завелся. Надо было перевести в шутку. По мнимому приличию и по скудному воображению он прав, спору нет. Будь он императором, как Ашока, он бы учредил пособие по инвалидности для тех, у кого туго с фантазией. Ошибка Романа в том, что он обнажил конфликт, заговорил с учениками на их языке и, вероятно, уронил себя в их глазах. Ради чего? Туктарова – непростительно легкая мишень. Отчитывать ее – все равно что палить из базуки по витрине с плюшевыми медведями или рисовать карикатуру на Киселева.
И разве сам Роман праведник, чтобы стыдить школьников направо и налево? Разжившись деньгами, заказал пиццу и накидался пивом. Не образец для подражания.
На пятничном совещании Марат Тулпарович объявил, что за сквернословие и неподобающее поведение на занятии Роман подвергается штрафу в четыре тысячи. Кто донес, было неизвестно.
Дабы успокоиться, москвич целый вечер подбирал расшифровки к печальной аббревиатуре. Тунгусский панк. Тайный поклонник. Тайный покупатель. Тайный поклонник тайного покупателя. Татарстанский президент в театре пантомимы. Труп паралитика в тонне песка. Танец параноика в темном подъезде. Толпа поэтов и тучка поклонников. Снова поклонники, м-да. Тернистый путь в трамвайный парк. Техника пьянства тайной полиции. Топология пространства в «Тверском пассаже». Торкнутая Полина и типичный Путин…
Первым делом я разругался с Кирой. Она объявила, будто я ее не слышу. На это я ответил, будто она не только меня не слышит, но и не слушает. Будь я на месте соседей, изумился бы, с каким нарциссизмом умеют кричать друг на друга два человека, притворяющиеся близкими.
Затем я покусался с родителями. Весь подъезд слышал, как уязвленный отпрыск хлопнул дверью в приступе самолюбования.
С теми, от кого не ждешь ничего, и ругаться нет причин. Был у нас в университете престранный тип. Семен его имя. По слухам, он учился двадцать лет и два года и никак не мог закончить. Менял научных руководителей, затесывался в лингвистику и в литературоведение. Как добрый знакомый призрак, блуждал Семен по факультетскому этажу и по библиотеке. Каждый филолог знал его кремовый костюм-двойку, темные очки и большие, как у пилотов, наушники. Вечный студент жаловался, что за ним следит ФСБ и не пускает в Америку к сестре и матери. Семен писал стихи, мастерил скульптуры и поражал всех энтузиазмом. Так вот с Семеном ты не поцапаешься, потому что у вас общих интересов нет.
Разругавшись со всеми, я поехал в общагу к приятелю. Мы тесно общались в университете и отдалились после учебы. Пропахший кислой капустой и стиральным порошком товарищ встретил меня с понимающей улыбкой. Приятельский сосед по комнате развешивал белье на сушилке. За стеной плакал ребенок. Я понял, что не задержусь здесь. В первый же вечер меня потянуло прошвырнуться по барам.
Вечерний поход не успокоил. Смятение перетекло в саднящую тоску. Безлунной ночью я, нагрузившийся элем и шотами, очутился у пешеходного перекрестка со сломанным светофором. Внезапный автомобиль из-за угла едва не сбил меня, а я был слишком утомлен, чтобы радоваться чудесному спасению.
Свет погас на всех улицах, кроме одной. Перейдя дорогу, я двинулся по ней, вдоль низких домов с чернильно-темными окнами. На перекрестке встретились одинокие прохожие, теперь пропали и они. Хотя мне и раньше доводилось плутать по незнакомым районам, меня ни разу не охватывало до такой степени тяжелое предчувствие, не облаченное в сколько-нибудь зримые контуры и оттого еще более мрачное. Единственный магазин на пути не работал, окоемы с выбитыми стеклами были заделаны досками, уже почерневшими. Разноцветные записи на заколоченных окнах и на фасаде лезли друг на дружку и оттого не поддавались прочтению. Я где-то видел этот магазин и забыл, где именно.
Мои шаги зачастили, будто поспевая за сердечным ритмом. Я никогда не мог похвастаться железной волей и сейчас винил себя в трусости. Однако самобичевание не помогало против нарастающей тревоги. Напротив, я ускорялся, точно удирая от дурного наваждения в виде нескончаемой улицы без людей, которую по неведомой прихоти градостроителей ничто не пересекало, даже утопшая в бурьяне тропинка. Сплошные дома без признаков жизни, тесно жавшиеся друг к дружке. Во мне крепла пугающая уверенность, что через считаные секунды фонари погаснут.
Со спины донеслось тихое женское пение. Звучала незнакомая песня на народный мотив, прорезавшая тишину. Расстояние съедало слова. Протяжный голос едва надрывался в конце каждой строки, растягивая последнее слово. Не удержавшись, я обернулся. Мешковатый плащ скрывал фигуру, а лицо пряталось под вуалью. Идущая припадала на правую ногу. Дистанция между нами сокращалась, несмотря на хромоту незнакомки. Из-за надрыва в голосе казалось, что незнакомка скорбела. Она, будучи не в силах утолить кручину, делилась скорбью со мной.
