Поглощенный страхом, я не уследил, как улица исчезла. Впереди простирался широкий мост, вымощенный треугольными плитами из камня. Конец моста тонул в сумраке. Слева и справа возвышались потускневшие стены с огромными витражными стеклами, за которыми угадывалась все та же тревожная ночь, разбавленная растекшимися пятнами зловещего лунного света. Между стенами и мостом по обеим сторонам зияли провалы с далеким полом внизу. Все равно что с многоэтажки сорваться.
Протяжное пение приближалось. Я различил строчку: «Да сгорят в аду души земны-ы-ые», повергшую меня в трепет до того, как я умом понял ее значение. Ни один народный мотив, какую бы грусть он ни навевал, не мог таить столь гнусного посыла.
Всячески стараясь не бежать, я зашагал быстрее. Под ногами мешались строительные отходы, черенки от лопат, пластиковые контейнеры с остатками испорченной пищи. Дважды путь преграждали поваленные колонны, о которые я чуть не споткнулся.
Навстречу мне выплыли из сумрака три медсестры. Одна из них на ходу готовила шприц и пощелкивала по нему ногтями, две остальные сжимали свои запястья и морщились от боли. Троица уже миновала разбитый пополам рояль с торчащими пружинами. Из-под голубых колпаков выбивались нечесаные волосы. Лица медсестер, постаревшие и неумело прихорошенные с помощью дешевой пудры и пурпурной помады, не выражали эмоций.
Пение за спиной стихло. Я обернулся. Нимало не смущенный, мне протягивал руку филолог Семен, в кремовом пиджаке и темных очках.
– Здорово! Как дела, друг?
Медсестры, перешептываясь, остановились. Шприцевая игла поблескивала в лунном свете, будто металлическая. В отдалении зловеще застыла хромая вещунья, сторожа обратный путь. Она победила меня одной лишь песней.
Семен точно не замечал моей боязни.
– Чего ты нарядился? – с улыбкой спросил он. – Как будто воровской.
Я осмотрел свой наряд. Черные брюки, клетчатая рубашка навыпуск, стоптанные кеды. Ничего воровского. То ли Семен слеп, то ли я научился скрывать страх. Вот бы напроситься к чудаку с ночевой. Пусть он без пощады донимает меня стихами, пусть утомляет унылейшими подробностями университетской жизни, только бы убраться подобру-поздорову с чертова моста.
– В очках не видно, – пожаловался Семен и снял их.
Два черных провала зияли в пустых глазницах.
Роман впервые в жизни вскочил от кошмара посреди ночи.
Не проснись – тронулся бы умом.
«Ревизора» восьмиклассники восприняли гораздо с большим интересом, нежели «Шинель». Они охотно читали по ролям и разбирали характеры. Мингазина, посещавшая театральный кружок в местном творческом центре, предложила поставить спектакль на школьной сцене. На инициативную девочку зашикала мужская половина класса. Байдарочники, не понаслышке знакомые с принудительной артистической деятельностью, сослались на многочисленные тренировки.
– Зимой по льду гребете? – полюбопытствовал Роман.
– В спортзале качаемся, – сообразил Мусатов. – Поддерживаем форму. Так-то, конечно, идея правильная насчет спектакля.
В двух восьмых классах Роман решил по-разному закончить цикл занятий по Гоголю. В 8 «Б» учитель наметил суд над классиком, а для 8 «А» составил тест и подобрал темы сочинений. Хидиятуллин, Аксенов и им подобные, с книгами не дружившие, уничтожили бы любую нестандартную задумку на корню.
Анастасия Олеговна иногда устраивала в классах старше шестого суды над историческими личностями, поэтому замысел Романа не был для детей в диковинку. Тема суда обозначалась как «Ответственность человека за свой талант». План урока состоял в следующем. Корольков, прочитавший дома знаменитое письмо Белинского, тезисно сообщал классу, по каким причинам критик разочаровался в авторе «Ревизора» и «Мертвых душ» и по каким пунктам с ним полемизировал. Вслед за Корольковым в три круга выступали, опираясь на биографию Гоголя, два прокурора и адвокат. Еще двое следили за тем, чтобы ораторы соблюдали время, не примешивали к дискуссии личную неприязнь к соперникам и не отвлекались от темы. Остальные оценивали выступивших и голосовали за тех, чьи доводы обладали наибольшей убедительностью.
Адвокатов и прокуроров Роман распределил из числа добровольцев. По его мнению, свойственная дебатам практика, когда оратора вынуждали отстаивать чуждую ему позицию, развивала цинизм и беспринципность.
Скромный Корольков в своей речи разложил все по полочкам, упомянув обо всех существенных претензиях Белинского к Гоголю, включая и нарекание в искаженном взгляде на родину из прекрасного далека. Защитники и обвинители писателя, несмотря на обилие повторов и банальностей в доводах, выдали неординарные соображения.
