Другое важное открытие заключалось в том, что в школьные годы Роман разубедился в способности религии и науки постичь истину. Что касалось первоначала, и христианство, и естественные дисциплины упирались в тупик. Религия рассказывала, откуда взялся мир, но умалчивала, откуда взялся Бог. Наука продвинулась далеко в объяснениях, из чего состоит космос и как его части функционируют, но не отвечала на вопрос, откуда космос возник. Первопричина оставалась овеянной туманом. Логика и здравый смысл утверждали, что загвоздка в принципиальной невозможности сотворить что-то из ничего. Если ответ на загадку и существовал, то только парадоксальный и лежал он за пределами Ветхого и Нового Заветов и трудов по физике и биологии. И никак иначе.
Со школьными приятелями Роман виделся раз в год, обычно в июле, после сессии. Они играли в пул, а затем пили пиво в «Камчатке».
В университете компания подобралась сплоченней. Солировал белорус Егор Климович, который без устали повторял, что по правилам его нужно величать Ягором. Он обладал легким акцентом. Роман подозревал, что акцент неестествен и пользуется им Климович для некоего обаяния. Хотя Егор изучал французский, он частенько повторял две фразы: «You must be sleeping» и «You must be dreaming». Их употребление в зависимости от контекста означало сомнение, неверие или иронию.
Гриша Тыквин, который, судя по фотографиям, обзавелся усами еще в выпускном классе, помнил наизусть около сотни эпиграмм и донимал всех своими свежими научными изысканиями. В общем терпимый и открытый, Гриша ненавидел голубых и девушек с сигаретой.
– В Иран тебе пора, Тыквин, – говорил Егор.
– Еще лучше – в Ирак, – добавлял Юра.
Юра Седов сочинял электронную музыку и выступал за факультетскую команду КВН. Он жил без родителей в однокомнатной квартире в Черемушках. Время от времени к нему заселялись пассии на срок от двух недель до полугода, и Юра непременно приводил в компанию новую подружку. Роман, Егор и Гриша делали вид, что рады за друга, и поздравляли очередную Катю, Таню, Лену с удачным выбором.
Курсовые и диплом Роман писал по поэтике соцреализма, несмотря на то что прекрасное советское далеко никогда не влекло его, как не влек своей гармонией и стройностью «единственно правильный метод». По большому счету, Советский Союз представлялся как историческое прошлое, значительное как по длине, так и по степени влияния на культурный код страны. Что-то из этого прошлого вызывало гордость, а что-то – сожаление; ни первое, ни второе не следовало игнорировать и предавать забвению. Слово «совок» резало слух Романа, но он не променял бы свое время ни на брежневское, ни на хрущевское, ни на какое другое.
Причиной же выбора тематики для курсовых послужила личность научного руководителя. Алексей Семенович держался независимо в политических и эстетических суждениях, никогда никого не поносил и не растекался мыслью по древу. Преподаватель настороженно воспринимал постмодернизм в русском изводе и иногда позволял себе скептически покивать на засилье «нового» в ХХ веке.
– Новые левые, новые дикие, новая духовность, новая искренность, – перечислял Алексей Николаевич. – Подчеркнутая новизна наталкивает на подозрения. Неужели Пушкин не был нов? А Толстой? Тогда почему они не заостряли внимание на собственной исключительности? Может быть, потому что они не считали нужным убеждать остальных в величине своих замыслов?
Еженедельные встречи с Алексеем Семеновичем наполняли желанием трудиться на благо отечественной филологии. От преподавателя веяло методичностью, притом что педантизмом, в дурном смысле этого слова, профессор не страдал. Всегда безукоризненно одетый и выбритый, он обладал тонким юмором и следил за свежими течениями в гуманитаристике, несмотря на предпенсионный возраст и недоверие к очередным зубодробительным терминам или революционным методам, якобы открытым в гуманитаристике. Алексей Семенович четко указывал на недочеты в черновиках Романа и приносил ему интересные книги из своей библиотеки. Спокойствие и уверенность профессора словно упорядочивали мир. Мир Романа уж точно.
Что такое тревога, Роман уяснил в девятнадцать, когда ЕГЭ и прочие школьные прелести давно миновали. На лестничной площадке, в однушке напротив, поселился сосед. Он сменил шумную таджикскую ватагу, снимавшую квартиру целый год и перед отъездом угостившую Романа целым пакетом пирожков с зеленым луком и яйцом. Новый жилец, сухопарый тип с обтянутым желтой кожей черепом, регулярно курил в майке и трико у лифта и стряхивал пепел в баночку из-под шпрот. От типа несло табаком и рыбой. Сталкиваясь с ним, Роман отводил взгляд и прошмыгивал мимо по лестнице.
Однажды в спину ему донеслось.
– Эй, а поздороваться?
Тон был ровный, с едва уловимым оттенком недовольства. Роман обернулся и сконфуженно вымолвил:
– Здравствуйте.
– Салют. Помоги подняться, ноги затекли.
Роман сделал робкий шаг и протянул руку, чтобы сосед встал.
– Спасибо. Меня Саня зовут.
– Р-роман. Рома.
– Хорошее имя. Почему не на лифте?
– Это… Шестой этаж ведь всего. Вместо зарядки.
