– А кто-то у нас по-прежнему мертвечиной питается.
Впрочем, говорила она это беззлобно.
Умная, привлекательная, честная. Добрая, само собой. В меру тронутая. И пишет грамотно. Пусть порой и пропускает запятые.
Кира носила бабушкин крестик и симпатизировала буддизму, хотя ее неуемная натура не сочеталась ни с христианской строгостью, ни с буддийской бесстрастностью.
Кира призналась, что ее с детства мучает странный вопрос.
– Помнишь, однажды Карлсон внезапно исчезает?
– Припоминаю.
– Когда он возвращается, то с упоением рассказывает Малышу, какое чудесное лето провел у бабушки. Как считаешь, нафантазировал это Карлсон или у него правда есть бабушка?
Роман хмыкнул.
– Эта загадка мне не по зубам.
– Иногда я думаю, что он фантазирует. Иногда, что говорит правду. В детстве я всерьез не интересовалась, откуда берутся дети и есть ли Бог. Ответы пришли сами и не то чтобы сильно на меня повлияли. Бабушка Карлсона привлекала и привлекает меня куда больше.
Роман пожалел, что он такой сухарь по сравнению с Кирой.
– Что-то подсказывает мне, что за бурное воображение нужно дорого платить, – произнес он. – Дороже даже, чем за счастье и за любовь. Я хочу, чтобы ты сохранила чистый взгляд на вещи и избежала всякой дряни.
Впервые за время их знакомства Кира прослезилась, и Роман неловко обнял ее.
– У меня нет пропеллера, и я не живу на крыше. Но я готов сойти за твоего друга, – произнес, преодолевая смущение, Роман. – Что скажешь?
Кира залила его плечо слезами.
Поражало, как уживаются в ней сентиментальность и резкость, простодушие и искушенность. Кира часами обсуждала соседок по общаге и взахлеб делилась утомительными подробностями уходящего дня. Она с обожанием отзывалась о родителях: о чуткой маме, преподававшей историю в гимназии, и о папе-программисте, замкнутом интеллектуале, который из-за занятости мог неделями не интересоваться, как у дочери дела, а затем без предупреждения отвести ее в кино и устроить праздничный ужин. Будучи гуманитарием, она разбиралась в дифракции и прочих физических явлениях и притом лишь с третьего раза научилась класть деньги на студенческий проездной. Они регулярно бранились по пустякам вроде неверно истолкованной интонации или десятиминутного опоздания, и Роман удивлялся, как быстро он втягивается в спор и как долго остывает.
Примирялись они шумно и делали философские выводы.
– Как это сложно – быть бабой, – изрекала Кира.
– Как это сложно – быть, – выводил Роман.
Кира регулярно жаловалась – на педантичных преподавателей, на спешку в метро, на косые взгляды незнакомцев, на цены в «Милавице». У Киры постоянно болел живот, и Роман гладил его, отвлекая внимание девушки историями из жизни писателей и поэтов.
– Правда, что Некрасов любил карты?
– Истинно так. Даже свою жену, Авдотью, он выиграл у Ивана Панаева, вместе с которым руководил «Современником».
– Врешь.
– Ни капли.
– Как низко! Все вы на такое способны!
– Ну-ну, Кира. Во-первых, не все. А во-вторых, про Панаева я сочинил.
– Вот, значит, как!
Роман находил, что прием отвлечения заметно действеннее, чем многословные утешения. Кира забывала о боли и переживаниях, погружаясь в диалог. Единственный минус метода состоял в том, что с каждым разом количество историй о литераторах сокращалось и переключать внимание Киры становилось все тяжелей.
При малейшем недомогании Кира подозревала, что к ней подкралась смертельная болезнь.
– У меня злокачественная опухоль, – говорила она. – Это рак.
Поначалу Роман списывал это на специфический юмор, но смущала более чем серьезная интонация.
– Рак чего? – полюбопытствовал Роман, когда до него дошло, что Кира не шутит.
– Рак всего.
– Разве так бывает?
– Бывает.
– Да ты просто ипохондрик.
– Кто-кто?
– Ипохондрик. Человек, которому мнится, будто его одолевают жуткие недуги. То рак, то сердечная недостаточность, то психические расстройства.
– Никакой я не ипохондрик! Ты недооцениваешь угрозы!
– Любой ипохондрик утверждает то же самое. А вообще, с твоим питанием ты навлечешь на себя кучу неприятностей. Хоть бы молоко пила.
– Вот, значит, как? А не заткнуться бы тебе?
Они вновь спорили до хрипоты и вновь горячо раскаивались. Роман накупал Кире полный пакет еды, чтобы она готовила в общаге: рис, гречку, фунчозу, консервированную фасоль. В конце концов, при всех стычках и взаимных уколах Кира продолжала держаться вне всякого формата и не помещалась в скучную обыденность.
Роман время от времени писал Кире послания на тетрадных листах и передавал при встрече. Послания должны были соответствовать двум критериям: а) искренность; б) отсутствие слов «любить», «красивая», «хорошая», «умная», «девушка» и производных от них. Никаких прямых высказываний. В ответ благодарная Кира приоткрывала блокнот со своими стихами.
В октябре она остудила эпистолярный пыл Романа, заявив, будто у него дурацкий почерк.
– Буквы ровные и не сливаются, – оправдался Роман. – Главное, что понятно и легко читается.
– Дурацкий.
Через день Кира поделилась очередным четверостишием.
