«Пастух», – подумал я, глядя на суковатую палку в его руке.
– Иди отсюда, фашист, – обратился он к прохожему. И тот пошёл.
– Ну, давай знакомиться, – и пастух протянул мне руку, – Юрий Ильич, сосед.
Я обтёр ладонь о штаны, и рукопожатие мне понравилось: сухое, крепкое, мужское.
– Почему фашист? – спросил я, кивая в сторону удаляющегося прохожего.
– А то кто ж? Избранный. Народ ждал, кого после коммунистов терпеть будет, и дождался. У нас теперь чиновничий фашизм. А ты правильно делаешь. – Он ткнул палкой в мою тачку. – У меня сюда руки не доходят. Вон, видишь вишенки вдоль дороги? Напротив мой дом. А вишенки я для своего созерцания красоты посадил и для услаждения вкуса прохожих.
Козы заблеяли громче.
– Сейчас пойдём. Дайте с человеком поговорить, – отозвался Ильич. – Чадам твоим. – Он достал из кармана две карамельки и протянул мне.
Вот так мы и познакомились. Весной. А летом на моей калитке появился самодельный крючок из проволоки. На нём кулёк с огурцами, потом – с помидорами, с молодой картошкой, ближе к осени – с яблоками, со свёклой… И козье молоко, когда Матвей простудился.
– Пляши, Матвей, не жалей лаптей. – Ильич протягивал Матвею карамельку, или яблоко, или грушу… – И Софии – мудрости Божьей, гостинчик от деда.
Дети бросали: «Спасибо!» – и убегали во двор. А мы беседовали в окружении коз о том, что мир становится хуже, о Боге, который всё это терпит, и о человеках, потерявших страх Божий.
– Куда мы идём, вот вопрос? – завершал Ильич, лукаво подмигивал и вёл своих коз домой.
Иногда, если у меня были гости и мы сидели во дворе, я приглашал его за стол. Ильич выпивал «за здоровье присутствующих представителей культуры», быстро пьянел и требовал, чтобы я снял «фильм, обличающий падший мир». Козы ждали его у калитки и жалобно блеяли.
– Народ мой скорбит, – кивал в их сторону Ильич, – страдает без вождя. Оттого, что без веры живёт. Но они – животные. А мы кто? Вот вопрос.
А в прошлом году, сославшись на нездоровье, Ильич коз продал. Встречаться мы стали реже. Но всякий раз, при встрече, он доставал из кармана пару карамелек, или яблочко, или пару сушек. Вот и сего дня, прощаясь, Ильич остановил меня, пошарил в карманах и протянул мне сухарик. Обычный сухарик.
– Чадам твоим.
И я поехал, с мыслью, что старик недолго протянет.
Умер Ильич накануне великомученика Георгия. В тот день на вечерне освящали пять хлебов, потом раздавали кусочки.
– Как называется этот хлеб? – спросил я батюшку.
– Хлебчик.
Я сунул его в карман и обнаружил сухарик Ильича. Удивился совпадению. Хлебчик я ещё получу в церкви не раз и съем его, помолившись, на рассвете; а сухарик Ильича – последний и единственный. И как я с ним поступлю, ещё не знаю.
Господи, упокой душу раба Юрия!
В игрушечном кафе две фарфоровые куклы пили горячий шоколад и говорили о любви. Точнее, говорила одна, влюблённая в принца кукла. Любовь её была взаимной, оттого она часто смеялась, и смех её напоминал звон фарфорового колокольчика. Вторая – молчала. Она тоже была влюблена в принца, но…
– Соня, отчего ты решила, что принц любит только её одну? Может быть, он любит обеих?
– Нет, – говорит Соня. – Любить двоих нельзя. Ты же любишь только маму?
И Соня испытующе глядит на меня.
– Конечно, – отвечаю я без паузы, промедление исключено.
– Ну вот… – удовлетворённо вздыхает Соня. – Принц любит только Люси.
Видели бы вы этого принца: деревянная игрушка, клоун, если дёргать за верёвочки, у него поднимались руки и ноги. Я привёз его из Австрии в прошлом году. За это время у него оборвалась одна верёвочка, и теперь у него поднимаются только правая нога и правая рука. Я всё собирался починить, но паралич левой стороны Соню не смущал.
– Его на вой не поранили, – оправдывала мою лень Соня. – И Люси жалеет его.
– Так любит или жалеет?
– Одно без другого не бывает.
– А что будет со второй куклой?
– Она умрёт.
– От неразделённой любви?
– Ну да. Но это будет потом.
Это будет потом. А сейчас в игрушечном кафе две фарфоровые куклы пьют горячий шоколад. Одна смеётся, и смех её напоминает звон фарфорового колокольчика, а вторая… Вторая скоро умрёт от неразделённой любви. Вот так.
Один человек придумал измеритель любви и назвал его… Впрочем, какая разница, как он его назвал, что-то по-латыни. Учёный был человек. Изобретатель. Свой прибор он повесил за окном и шутя называл его «мой градусник», тем более что он был похож на градусник, только вместо спирта – кровь, кровь изобретателя разумеется.
Каждое утро он смотрел на «свой градусник» и записывал показания в дневник. Любовь за окном исчезала быстрее тени, приближалась к отметке ноль и опускалась ниже: там была ненависть. И тогда человек отогревал прибор своим дыханием. Но его тепла хватало ненадолго, и человек решился каждый день доливать свою кровь до максимальной отметки. Делал он это втайне ото всех на рассвете, а утром подводил своих близких к окну и говорил:
– Вот, сегодня опять мир полон любви.