– Нужен, – говорит правый сапог.
– Нас без него на помойку выбросят, – говорит левый.
– Никто никому не нужен, – говорит чёрт.
– Неправда! – хором говорят сапоги. – Мы хозяину были нужны, он нас гуталином чистил и гулять водил. Нам без него не жизнь.
– Гуталином… – вздыхает чёрт. – Что же у тебя подошва отваливается? – Это он уже левому сапогу. – Не любил он тебя.
– Любил, – говорит левый сапог. – У него сил не было, болел очень.
– Нечего нам с тобой болтать, – говорит правый сапог чёрту. – Нам к хозяину надо.
– А нет его здесь, – говорит чёрт.
– Как это нет? – хором спросили сапоги.
– А так. В церковь ходили?
– Захаживали иногда.
– Иногда, – скривился чёрт и дверь пытается закрыть.
Да правый сапог помешал, в проёме встал.
– Где же он? – спрашивает.
– Пусти, невеже, – говорит чёрт. – Бог знает.
И дверь захлопывает.
– Ну и куда теперь? – спрашивает левый сапог.
– К Богу, – говорит правый.
– А где он, Бог?
– Здесь Я, – говорит Бог и является сапогам во всём своём величии.
– Дай-ка, – говорит левому сапогу, – Я тебе подошву пришью.
И пришивает.
– Ну вот, – говорит, – теперь домой идите и церковь посещайте регулярно.
– Как же нам без хозяина в церковь ходить? – спрашивают сапоги хором. – Он у нас умер.
– А я его воскресил, глядя на ваше о нём попечение.
Вернулись сапоги домой. Тут и хозяина принесли с извинениями.
– Чудо! – говорят.
Хозяин сапоги гуталином намазал, щёткой начистил, бархоткой блеск навёл и гулять пошёл. Только из дому вышел – и в церковь. Ноги сами несут, точнее – сапоги. Но он-то не догадывается.
– Расскажи сказку, – просит Матвей.
– Страшную, – говорит Соня.
– Очень страшную? – спрашиваю я.
– Угу, – говорит Соня.
– Страшную-страшную?
– Да! – хором отвечают они.
Весь вечер Соня долбила по клавишам нашего пианино. Должна была получиться «Колыбельная» Моцарта. Я люблю Моцарта, но сегодня…
– Я расскажу вам сказку о Чёрном Пианине.
– А правильно говорить «чёрное пианино», – заявляет Соня.
– Да, но это неправильная сказка. Слушайте. Жил-был Чёрный Пианин. Он стоял на сцене летнего театра в одном пионерском лагере.
– Это в том, что возле нас, я знаю. Там уже ничего нет, – говорит Соня.
– А раньше было всё и даже театр. Так вот, Чёрный Пианин стоял на сцене, на груди у него сияли медные подсвечники, и на нём с удовольствием играли взрослые и дети. Пианин очень любил детей. Если у них что-то не получалось, он сам незаметно нажимал свои клавиши, и всё выходило хорошо. Слушать летним вечером музыку – это счастье. Но лето заканчивалось, дети разъезжались по домам, а Пианина уносили в домик сторожа, где он грустил всю зиму, вспоминая робкие прикосновения детских рук. Он вздыхал, расстраивался, но… приходила весна. Весенняя капель отзывалась в душе Чёрного Пианина самыми тонкими струнами. Иногда, среди ночи, в сторожке вдруг раздавалось: дзы-ы-ынь! Это рвалась струна от нетерпения.
– А чтоб тебя! – говорил сторож, просыпаясь и переворачиваясь на другой бок.
Сторож не любил музыку. Быть Пианином и жить с человеком, который не любит музыку, – ужасная мука. Но Чёрный Пианин терпел, потому что знал: придёт лето, рабочие вынесут его на сцену, настройщик поменяет порванные струны на новые, настроит, и… Н-да… Счастливым не нужен рассказчик. А Пианин был счастлив: он любил детей, дети любили музыку, лето пролетало как один день. Вот оно уже и кончилось. Дети разъехались, зарядили дожди, на чёрную деку упали жёлтые листья, но никто не пришёл и не отнёс Пианина в тёплую сторожку. Вдруг все исчезли.
Нет, однажды ночью по явился дурно пахнущий человек, Пианин с трудом узнал в нём бывшего сторожа, тот с мясом вырвал подсвечники. Пианин вздрогнул всеми струнами, сторож тоже дёрнулся от испуга, сунул подсвечники за пазуху и скрылся в темноте.
Утром пошёл снег. Снежинки залетали в свежие раны на груди Пианина и таяли на струнах.
Дзы-ы-ынь! Дзынь! – отзывались струны, разрываясь от боли и обиды.
«Нет-нет, я сплю, разбудите меня, коснитесь моих клавиш, я проснусь и отзовусь музыкой, – думал Пианин. – Можно забыть меня, но музыку? Её нельзя забыть. Без неё нельзя жить. Нельзя! Без музыки всё умрёт!»
И в самом деле, всё вокруг умирало. Сначала по ночам, а потом и средь бела дня стали появляться некрасивые люди. Они снимали двери с петель, шифер с крыш, доски с полов. Ради забавы били стёкла в окнах. Наконец добрались и до сцены.
Человек (нет-нет, Пианин отказывался признать в нём человека) с хохотом стал бить молотком по клавишам. И – о ужас! – остальные аплодировали ему. Потом они сбросили Пианина на землю.
Он вдруг зарыдал, потом затих, забылся и очнулся уже под утро. От его сцены не осталось ничего, кроме кривых ржавых гвоздей на бетоне. Пианин попробовал пошевелить оставшимися клавишами. Они отозвались неприятными, какими-то всхлипывающими звуками.
– Мерзость, – сказал Пианин, – кругом мерзость и внутри меня мерзость. Одна мерзость.
Он даже не удивился тому, что вдруг заговорил. И чего удивительного, если в душе больше не было музыки.