Чтобы не расплакаться, рассказываю парикмахерше об отце. Он был военный, в сапогах, у него была кожаная пахучая портупея и кобура с настоящим пистолетом. Моя мать сбежала от отца, но он знал, что нужен стране. Я стране не нужен, но и мне не нужна страна. Мне нужна вот эта дешёвая парикмахерская, эта полная парикмахерша, у которой дом в Буче, куры, гуси и поросята, а здесь она ради пенсии; эта весна, цветущие вишни и мои воспоминания. Я нерешителен с детьми, робею перед Юлией, мне стыдно перед знакомыми. Я ничего не могу поправить ни в их, ни в своей судьбе, а слов нежности у меня недостаёт: я даже не способен признаться им в любви. Всё казалось, что стану большим и тогда… Но вот скоро пятьдесят или уже пятьдесят?
Парикмахерша барабанит расчёской по моей голове.
– Какие у вас нежные руки, – говорю я.
– Неправда, – смеясь, говорит она. – У меня жёсткие руки, мне все жалуются, а я не могу иначе, мне важно почувствовать чужую голову, я так лучше работаю.
– А мне нравится, – говорю я и краснею.
Отчего я всё время вру? От нежелания обидеть. Получается нелепо: глупцов хвалю за ум, бездарных – за талант, кривоногих – за изысканность фигуры. Но ведь это не важно. А что же важно? Бог? Нет, нет, нет! Бог – это тоже не важно, это даже смешно – определять важность Бога. И то, что у меня нет денег, – наплевать. Важно, очень важно то, что, может быть, с этой весной, а может, от стыда за подлые ночные мысли, сегодня утром очнулась душа, обрадовалась и замерла от восхищения перед цветущими вишнями, парикмахерской и парикмахершей.
Вспомнить, потом записать – убить прошлое. Стать человеком без прошлого. Когда всё записано, отделить бытие от литературы никто не сможет.
Но я ещё о многом не написал. Например, о явлении мне Богородицы; о том, как я искал сокровища Чингисхана; как играл за сборную Советского Союза по хоккею… И не напишу. Воспоминания эти исключительные, их придётся доказывать. Зачем? Другое дело – как у всех. Так, какой-нибудь пустячок. Первый велосипед, к примеру. Его купил мне мой сосед Вовка Колесников. Он был старше меня лет на восемь, не больше.
– Санька, возьми у отца червонец, я сам куплю тебе велосипед.
Новый «Орлёнок» стоил сорок девять руб лей. Он сиял никелированными крыльями в витрине магазина «Спорттовары» на углу Коперника и проспекта Ленина. Нет, о нём я даже не мечтал. Десять руб лей на велосипед отец выдал мне, не расспрашивая. Вовка сунул червонец в задний карман польских джинсов и ушёл насвистывая.
Было утро воскресенья. Я ждал весь день; я сидел на лавке перед домом со старушками и болтал ногами; я отказался от обеда; я уговорил пацанов играть в футбол во дворе, а не на стадионе; я даже увлёкся игрой и в азарте почти забыл о Вовке. Двоечник. Его выгнали из школы после восьмого класса, учился в ПТУ, числился в комнате милиции. Не помню, сомневался ли я в нём? Скорее всего – нет. В свои десять лет я верил всем.
Уже в сумерках Вовка появился в нашем дворе. В левой руке сигарета, правой он ловко катил велосипед. Я первым увидел его, бросил игру и побежал навстречу своему счастью – велосипеду. У него не было крыльев, тормозов, седло было порвано, но это был МОЙ ПЕРВЫЙ ВЕЛОСИПЕД! Как горд был Вовка! От него пахло вином, и он тоже был счастлив. Я наматывал круги по двору, а Вовка…
Когда отец позвал меня домой, его уже не было. А может, и был, просто я забыл о нём? А вот сейчас вспомнил. Вовка, где ты?
– Пойдём спать, – просит Матвей.
– А Соня?
– У Сони сонапсина.
Мы оставляем Соню, Юльку и под сонатину Клементи поднимаемся на второй этаж. Идём в темноте, взявшись за руки, мы – бесстрашные мужчины. Но в детской я зажигаю настольную лампу и умиляюсь растопыренным пальчикам на ножках Матвея. Наши ноги такие разные. У меня скрюченные от вечно тесной в детстве и юности обуви пальцы, а тут… Мой сын – свободный человек.
– Расскажи про жука, который был деревом, – говорит он, забираясь под одеяло.
– Жил-был жук. Жужжал – что хотел, ел – когда хотел, летел – куда хотел. Однажды утром он проснулся, расправил крылья и не смог взлететь. Его задние лапы вросли в землю, его руки превратились в ветви, а на них появились зелёные листья. Вот так жук стал…
– Деревом, – подхватывает Матвей. – А теперь расскажи про жука, который…
– Подожди. Это только начало. Появилась компания жуков, его приятелей.
«Эй, смотрите, новое дерево!» – крикнул один из них.
«Свеженькое», – сказал другой.
И все они стали есть его листья.
«Друзья! – закричал жук, который стал деревом. – Я тоже жук, я совсем не дерево!»
Но они не поняли его, ведь он кричал на деревянном языке. Для жуков это был всего лишь шелест листвы. Компания скоро на елась и улетела, а жук остался один. Впрочем, не совсем один. Вокруг тоже были деревья.
«Здравствуй, новое дерево», – сказали они.
«Я не дерево, я – жук: жужжу – что хочу, ем – когда хочу, лечу – куда хочу».