Лес оказался недолгим. Вон уже снова виднеется полоса поля, за которым опять начинаются деревья. Женькины глаза устремлены на дорогу, зубы сжаты, а нога на педали газа дрожит, скорее всего от напряжения… Он и не замечает, как справа от него с лесистого пригорка наперерез машине бегут три немецких солдата. Они явно не поспевают к дороге и на ходу открывают огонь из автоматов. Сеня отвечает им короткими очередями. Машину бросает на корнях, пересекающих дорогу, — где ж тут вести прицельный огонь! Женька это понимает, но не видит, что один из немцев все-таки грохнулся и теперь катится по лесистому склону вперед головой, вслед за своей каской…
Вдруг Сеня откидывает голову назад и сползает с сиденья, коленями вниз… Шея и грудь пограничника залиты кровью. В ужасе и злобе Женька жмет на газ, и машину оттого кидает меньше. Ага, говорил же ему Володя, вспомнил Женька, «больше газа — меньше ям»! Так и есть. Скорей бы! Только скорей…
Женька не видит, да и не смог бы увидеть, что двое оставшихся немцев выскочили на дорогу, когда грузовик уже промчался мимо. Распластавшись на полу кузова, Еремеев стреляет, кузов подбрасывает. Мимо. Опять мимо. В винтовке остается один патрон. Выстрел. То ли попал Еремеев, то ли просто споткнулся фашист — растянулся на земле, его напарник ринулся в сторону, в лес. И в это же время на дорогу, проколыхнув через кювет, уже выезжал мотоцикл с коляской. Фашистов трое. Тот, что сидит в коляске, бьет из автомата по колесам. Пули поднимают за грузовиком струйки пыли, Еремеев, прижавшись к полу грузовика, не отвечает. Да и нечем. Мотоцикл все ближе, немцы уже не стреляют. Зачем? Добыча сама идет в руки. Вот видны их открытые рты и распахнутые воротнички тужурок. Еще мгновение… Пора! И Еремеев бросает одну за другой обе свои гранаты… Взрывы опрокидывают мотоцикл. Гитлеровцы вываливаются на дорогу. Старый, давно изученный в армии способ «отрыва» сработал.
А грузовик, пронесшись через неширокое поле, въехал в лес и снова запрыгал по корням. Но вот он зачихал, задергался и, остановившись, затих.
Женьке не доводилось видеть, как плачут взрослые мужчины. Плачут, не отворачиваясь, не пряча лица в ладони, не промокая глаза платком.
Еремеев все говорил:
— Как же так, как же так?.. Сколько шли. Сеня, друг, как же так?.. — Он вспомнил бесконечную эту дорогу, и вспомнил свою долгую муку, и дорогую цену воинского долга, — не брось товарища… И вот в конце пути…
Хорошо хоть лопату нашли в кабине за сиденьем. Еремеев вырыл могилку в лесу прямо у дороги. Он вынес из кабины Сеню и вдруг снова заплакал, глядя на его поросшее длинной мягкой щетиной лицо, успокоенное, тихое, с выступившими вдруг невидимыми ранее веснушками на носу и на щеках.
Женька, казалось, ничего не чувствовал. Он сидел на подножке грузовика и просто следил глазами за тем, что происходило перед ним. Усталость придавила все его тело и все его чувства. А вокруг шумел тот самый ничейный лесок — тот самый, ради которого столько шли, которым бредили, который снился во сне. И Сене тоже снился…
— И все-таки своего немца Сенечка уложил. Эх, жить бы Сеньке да жить!.. — громко сказал Еремеев.
И только когда последняя ветка укрыла земляной холмик над Сениной могилой, Женька понял: Сени больше нет. И не вернется он в Саратов, про который рассказывал, застенчиво улыбаясь, перебирая пальцами травинки. А как он тихо и аккуратно ел. Он никогда не просил пить, если только во сне, а потом стеснялся и краснел. Он был единственным сыном у «мамани», как он называл ее. Он любил кормить снегирей и лечил лисенка, которому перебили лапку, держал в сараюшке ежей и всю свою небольшую жизнь мечтал, что купит когда-нибудь настоящего попугая и научит его разговаривать… И тут Женька заплакал, слезы просто текли и текли по его щекам.
— Ну вот что! — вдруг сказал Еремеев, словно решившись на какой-то важный и вполне обдуманный шаг. — Дорогой мой товарищ Берестов… — Женька с удивлением вскинул на командира мокрые глаза. А тот разворачивает замызганный носовой платок, достает что-то… — Дорогой наш боевой товарищ! — Он берет Женькину ладошку и накрывает ее своей твердой, как камень, широкой ладонью. — Вот… Она тебе полагается. Законно! — Женька еще ничего не может понять… — Держи. Насовсем! Не сомневайся! — И Еремеев отпускает Женькину руку.
В Женькиной ладони лежала медаль. Настоящая медаль! Законно? Насовсем? За что же?! За что?! Женька ошеломлен. Он смотрит на серебристо-матовый тяжеленький кружочек, где под красными буквами «СССР» и над скрещенными саблями четко и выпукло начертано: «За боевые заслуги».
Как ни рвалось сердце вперед, как ни жаждали глаза вот-вот увидеть своих, Еремеев приказал ждать. И Женька не понял: теперь-то зачем?
Они отошли с полкилометра от Сениной могилы, в сторону от дороги, и Еремеев, усевшись у ствола дерева, вытянул ноги и закрыл глаза.
