— Отдыхай, разведка, — сказал он. — Береженого бог бережет. — Однако, учуяв в молчании Женьки немой вопрос, добавил, чтобы все стало ясно: — Не обидно ли будет от своих пулю схлопотать? — И сам себе ответил: — Не только обидно, смешно даже, елки-моталки!
— Может, я потихоньку двину вперед? Пустой лес-то.
— Ни шагу!
Чтобы сменить тему, Женька сказал:
— Документы отдать?
— Рановато еще, — ответил, как сквозь сон, Еремеев.
И тут Женька понял: рано еще радоваться — впереди последние, но, может быть, самые опасные метры их двухмесячного пути. Хотелось пить, есть и… спать. Но после таких слов командира сон уже не брал его. Становилось жутко от стоявшей вокруг тишины. И Женька, сидя с закрытыми глазами, рисовал себе картину «противостояния войск». Что он знал? Э, нет, теперь-то кое-что знал, только не мог еще привести в порядок свои мысли. Это ведь не игра в солдатики там, дома, на низком широком подоконнике… Чтобы не думать о доме и, как выражался Еремеев, «не травить душу», Женька открыл глаза. В небе послышался нарастающий мерный гул: это шли немецкие бомбардировщики. Вот они уже над головой, а вот гул затихает. Еремеев сказал, не открывая глаз:
— Теперь понятно.
А когда вдали за лесом послышалось частое и дробное «пук-пук-пук», словно ударяли по бумажному пакету, надутому воздухом, Еремеев встрепенулся, поднялся с земли и, глядя в небо, произнес тихо и убежденно:
— Наши! Ей-богу! Наши зенитки бьют. Елки-моталки!
Женька тоже вскочил. За лесом слышались глухие взрывы, рвались бомбы, и тут уже не было сомнения, что немцы бомбят что-то там, впереди, близко, совсем близко… Женька машинально надел рюкзачок…
— Поспешишь — людей насмешишь, — не глядя на Женьку, сказал Еремеев. И вдруг, взглянув на мальчика счастливыми глазами, засмеялся. — Гляди! — Он сел на корточки и, расшвыряв ладонью листья и ветки, взял одну из них. — Вот фронт. — Командир провел веткой полосу. — Так ведь фронт не какая-то нитка, не веревочка протянута. Вот здесь немцы, здесь — наши. Сколько между ними? Может быть, сто метров, а может, и километр? Это называется ничейная земля. А где она сейчас? Я уж думал, что там, в поле, артиллерия по «ничьейке» лупила, ан нет. Оказалось, нет. Ошибочка вышла. Если бы не твой грузовик, чепуха бы получилась. За полем-то опять наткнулись… Что за немцы были? Основные части или батальон какой-нибудь выдвинулся вперед? Мы с тобой не знаем. — Он передохнул. — А что мы сейчас слышим? Бомбят немцы. Что бомбят? Ясно — наших. Зенитки слышал? Ну вот. А все равно не знаем мы, что перед нами в непосредственной близости. Ну, например, в полукилометре. Однако по всему выходит, что пусто перед нами. Почему? Да никакого движения ни в какую сторону. Понял? Учись.
Женька открыл рот, чтобы задать вопрос, но Еремеев остановил его.
— Знаю, что спросишь. Почему тебя не пускаю вперед? Объясняю: это не там, в тылу, где таких, как ты, сотни шатается по дорогам. Здесь каждому — пуля. Немец в окопе — это уже не тот, что в деревне безобразничает. Понял?
— Понял, — убежденно ответил Женька. — Все понял.
— А наши? — продолжал Еремеев. — Ты что думаешь, если со стороны врага появляется фигура, они ждать будут? На тебе не написано, кто ты есть. Тут фамилии, брат, не спрашивают. Учись, елки-моталки! — И, довольный, что Женька усвоил урок, Еремеев признался': — Я и сам не решил еще, как будем подбираться к нашим. Не кричать же во всю глотку: «Не стреляйте, свои идут!» — Он помолчал, раздумывая, и сказал: — А если и кричать, то ночью. В темноте тебя не сразу на мушку словят. Вот и выходит: поспешишь — людей насмешишь. Да уж, плохой потом будет смех.
Сколько таких уроков получил Женька за это время. Что ни шаг — то урок. Здорово! В такой школе всю бы жизнь учился…
И снова они молчали. И снова была тишина. Только птицы перекликались да летал от дерева к дереву легкий теплый ветер.
Вот и солнце уже за спиной. В лесу темнеет быстро, а тем более — ближе к осени. Вечера становятся прохладнее, роса выпадает раньше и свежими утрами долго не высыхает.
Сумерки сгущались. Обтекая стволы деревьев и лепясь к кустам, пополз по земле туман.
— Река близко, — задумчиво сказал Еремеев. — А нам пора. Тут ракетами светить не будут, на ощупь пойдем. — И снова, вспомнив Сеню, вздохнул: — Теперь-то налегке… Сеня, Сеня… — и вдруг обернулся к Женьке. — Он ведь и тебя от смерти спас. Снесло бы тебе макушку, не попади пуля Сене в шею. Такое дело…
Мурашки побежали по Женькиной спине к затылку. Он молчал и уже чувствовал себя в чем-то виноватым. Сам не знал, почему.
Не сговариваясь, шли они, держась на одной линии, но в достаточном удалении друг от друга. Женька подумал: вот уж я ребятам задам науку!.. Тут же сам себя обругал: сравнил, дурило!..
Это верно, все, что было до войны, теперь казалось невзаправдашним, ненастоящим, таким, чего вроде бы никогда не было, снилось, как будто в далеком детском сне…
Уже совсем стемнело, когда Еремеев вдруг остановился и подозвал Женьку. Тот не успел и рта раскрыть.
— Молчи, — приказал командир.
