— Мам! Слушай. Слушай, мам! — почти закричал Женька. — Они будут бомбить вас. Запомни. Сначала прилетит разведчик, такой, с двойным хвостом… — и вдруг Женька начинает говорить спокойно, серьезно, словно он сейчас сам Еремеев и мать должна его слушать, потому что никто ей этого не скажет, а потом может быть поздно… — Этот бомбить не будет. Ему нечем. Бомбардировщики прилетят следом. Но вы не ждите, пока на нас полетят фугасы. Еще когда разведчик появится, вы тут же разбегайтесь и как можно дальше от вагонов, от дороги. И не кучей, а небольшими группами. Учти, прилетят не такие самолеты, что бомбят Москву, а легкие, пикирующие, они на бреющем полете из пулеметов поливают… Отбомбятся, отстреляются, но вы не поднимайтесь, еще будет один, два, а то и три захода. Пока все патроны и бомбы не истратят, не улетят. Понятно? — Женька передохнул. — А лежать будете пластом и руки на голове. Смотри! — Женька бросается на пол, прижимается к нему всем телом и, положив руки на затылок, замирает. — Ясно? Вот так.
Мать и тетя Дуся в оцепенении смотрят на Женьку. Придя в себя, мать говорит бодрым голосом:
— Это очень хорошо! Очень нужно знать! Я теперь и других научу, как надо… — Она выразительно смотрит на Дусю, дескать, подыграй мне. — Вот он, фронтовой опыт! Верно, Дусенька!
Бедная тетя Дуся! Где уж ей подыграть? Прижав ладони к щекам, она стоит молча, как изваяние. А еще начальник дружины!
— Значит, ты все запомнила? — сердито спрашивает Женька, поднимаясь с пола.
— Я все запомнила. Все! — серьезно отвечает мать.
А Женька вдруг сник, часто моргая, он смотрит на маму, боясь заплакать.
Под окном просигналила машина.
— Это за мной, — по-деловому сказала мать.
— Сядем, Анечка, на дорожку, — уже спокойно произносит тетя Дуся, словно и не было у нее никакого душевного волнения. Наконец-то она «отреагировала»!
Все сели. И мать тут же поднялась со стула.
— Пора! Ну, сынок, до скорого!..
И Женька все-таки не выдерживает, бросается маме на шею, сопит, бычится, чтобы не расплакаться… Но разве это возможно?
Ночью Женька долго не мог уснуть. Он лежал теперь на маминой кровати, уткнувшись лицом в подушку, вдыхал запах маминых волос и плакал тихо и безутешно.
В бомбоубежище Женька не спустился, и утром тетя Дуся кричала на него и грозила написать маме, рассказать Витьке, пожаловаться Юльке…
Выплакав за ночь, наверно, всю горечь, что находилась в сердце, он даже улыбнулся в ответ на Дусины посулы и негодование.
Так жизнь снова, уже в который раз, входила в свою колею, нанизав на невидимую нить еще одну горькую бусинку.
Теперь-то уж настоящая осень пришла! Льют дожди. Черные, рваные тучи заволокли небо… Несколько дней нет тревог. Немцы не бомбят из-за погоды, конечно. А диктор Левитан читает сводки Совинформбюро… Фашисты, хотя и несут большие потери, все ближе подходят к столице, и названия оставленных нами городов так знакомы, и так близко эти городки от Москвы…
В доме холодно. Отопление так, наверное, и не включат. Теплее всего на кухне — там тетя Дуся готовит на примусе обед. Какой-никакой, а все же горячий. Все реже появляется Ира. Девушкам-зенитчицам определили под общежитие целый этаж в школьном здании, что рядом с батареей. Чего ж ей сюда ездить, в холодную комнату? Ира отдала Женьке, как она сказала, «на прокат» электроплитку. Теперь, когда приходит Витька, то кричит прямо с порога:
— Включай свой «Ташкент»! Погреемся.
Ташкент! Женька был когда-то в Ташкенте. С родителями, конечно. Память не такого уж далекого детства сохранила многое… Жарко там. Белое солнце будто никогда не уходит с неба… По улицам, вдоль тротуаров прорыты узкие каналы-арыки. Они журчат в тени огромных развесистых деревьев и дают прохладу. А чайханы! Люди сидят, подогнув под себя ноги, на высоких помостах, покрытых огромными длинными коврами, слушают журчание арыка и пьют чай. Зеленый! Из пиал — чашек без ручек. Сахар в пиалах не размешивают, а маленькими кусочками кладут в рот… В чайхане не только чай — фрукты какие хочешь: виноград, дыни, арбузы… А какой в Ташкенте базар! Огромный, как целый город. И чего там только нет! На том базаре Женька однажды потерялся. Засмотрелся, разинув рот, на маленького пушистого ишачка и отстал от отца. Женька все хотел погладить такое милое длинноухое животное, но боялся маму-ишачиху — вдруг укусит. И потерялся… Это Женька думал, что потерялся — отец спрятался и наблюдал, что будет делать малыш в этом шумном людском многоцветии. Потом Женька сильно обиделся на отца, когда тот, смеясь до слез, рассказывал матери, как усатый толстый дядя-узбек водил Женьку по базару и кричал по-узбекски: «Чей мальчик? Кто потерял мальчика?» А Женька рыдал, думая, что его водят по базару, чтобы продать, как овощ, ведь вокруг точно так же кричали торговцы, предлагая свои товары.
