П а н к о в. Ну что ж… А я… (Наполняет свою рюмку и выпивает, для него это, видимо, много — последняя рюмка его как-то ошеломила, и мгновение он сидит, тупо покачивая головой, как после удара; затем, стряхнув оцепенение.) Ну, а что я?.. А я… открою грусть… Это, наверное, последнее, что открываешь в конце долгого пути… (Проходит в угол комнаты к магнитофону и включает его.)
Тихо звучит музыка. Панков присаживается на подоконник и, прислонившись к оконной раме, погружается в угрюмое молчание. Молчат и Светлана с Юрием. Неожиданно Панков начинает читать стихи — они рвутся из него без всяких усилий, рвутся самопроизвольно, как долго копившаяся и освобожденная наконец сила.
Я знаю о старом и новом все то, что под силу узнать одному человеку.И сегодня, не думая больше об этой войне,Войне между нами, друзья, и за нас,Я сужу беспристрастно о затянувшейся распре…Между порядком и броском в неизвестность…Мы стремимся постичь этот мир доброты, погруженный в молчанье,Это время, которое можно стереть или снова вернуть, —Снисхождение к нам! Мы ведем постоянно сраженьеНа границах грядущего и беспредельного…Какое лето, что за лето!Да это просто колдовство —И как, прошу, далось нам этоТак, ни с того и ни с сего?..Гляжу тревожными глазамиНа этот блеск, на этот свет…Не издеваются ль над нами?Откуда нам такой привет?..Чертог сиял. Гремели хоромПевцы при звуке флейт и лир.Царица голосом и взоромСвой пышный оживляла пир…(Расхаживает по комнате.)
Счастлив, кто посетил сей мирВ его минуты роковые —Его призвали всеблагие,Как собеседника на пир…С м и р н о в (после долгой паузы). Ну-с, говори… Для каких собеседований ты призвал на пир меня?
П а н к о в. Скажу… Я призвал тебя потому, что теперь вновь смогу отвечать на твои вопросы. Понимаешь?.. Вижу, что нет, как и тогда… Вечно стремящийся и никогда не могущий.
С м и р н о в. Ну-ну…
П а н к о в. Вечно стремящийся понять и задающий вопросы, чтобы не понять…
С м и р н о в. Та-ак…
П а н к о в. Но тогда у меня не было времени, а теперь… Теперь я опять могу отвечать на твои вопросы. Я даже хочу отвечать на твои вопросы, ибо ты — Великий Высекатель Искры.
С м и р н о в. Должно быть, это что-то очень лестное для меня?
П а н к о в. Да… Знаешь, я открою тебе сейчас тайну. Ты ведь, наверное, до сих пор не понял, почему я тогда не захотел больше работать с тобой?
С в е т л а н а. Коля!
С м и р н о в. А-а… Ну, давай, давай! Я не забыл еще твою резолюцию на моем заявлении об уходе: «Согласен без двухнедельной отработки…» (Передразнивает.) Не захотел работать… Это ж надо! Сказал бы уж попросту — выгнал, убрал! Так интересно, почему же ты меня убрал?
П а н к о в. Хорошо. Если тебе так больше нравится, пусть убрал… Хотя ты был моим единственным другом.
С м и р н о в. Что ж, любопытно.
П а н к о в. Я убрал тебя, Юра… потому, что ты… был единственным, кто мог позволить себе меня спрашивать. Без конца спрашивать. Обо всем… А я должен был бы тебе отвечать, подробно… как другу — должен.
С м и р н о в. Ну и что?
П а н к о в. А я не имел права тратить на тебя время, потому что ты спрашивал не для того, чтобы понять, а для того, чтобы не понять, чтобы всенепременнейше опровергнуть! Потому что ты — традиционалист! Потому что для тебя закон — всегда закон… Закон Архимеда, закон Паскаля, закон Ньютона, законы, законы, законы! Огородились ими, как забором, все нельзя, нельзя, нельзя! А они, может быть, и писаны для того, чтобы их опровергать! Понимаешь?
С м и р н о в. Нет.
