Таня не могла больше говорить, потому что эти для кого‑то простые вопросы для них — самые сложные. Они подобно неизлечимой болезни, с которой пытаешься свыкнуться, чтобы испытывать радость жизни. Но Настя еще не умеет. С горечью Татьяна осознавала, что сказать ей больше нечего. Надоело Бориса оправдывать, смягчая Настино впечатление, скрадывая за паутиной добрых слов его бесчеловечность и равнодушие. Но тем тяжелее видеть обиду и разочарование дочери.
Таким, как Боря, вообще нельзя иметь детей. И если его нынешняя жена думает, что с ней все будет по — другому, что ребенок от нее будет дорог Борису, она глубоко ошибается. Не случится с этим мужчиной каких‑то душевных изменений, не обретет его никчемное существование нового смысла. Теперь у него новая жена, значит, будет и новая любовница. Все вернется на круги своя и покатится по привычному руслу. Боря никогда не умел и не хотел меняться.
Все это время Лёня мерил шагами прихожую, злился, нервничал и не знал, как все устаканить и привести к былому равновесию. Когда услышал тихие Танины всхлипы, не выдержал.
— Все, перестаньте. Обе, — невольно строго сказал он. При таком бушующем шторме в душе очень сложно оказалось выдавить из себя что‑то нежное и успокаивающее. Вот и у него не получилось. — Таня, иди чайку завари, а мы с Настюхой поговорим пока. Как взрослые люди, да? — подмигнул девочке, хотя не знал точно, с чего и как начать тот самый «взрослый» разговор. Зато точно знал, что его жене нельзя волноваться.
Татьяна оставила мужа и дочь наедине, сама пошла на кухню, но совсем в этот момент ей было не до чая.
Пока Лёня усаживался и думал, с чего же ему начать, Настя заговорила первая:
— А ты тоже меня теперь разлюбишь?
— С чего это? — по — доброму усмехнулся Вуич и прижал ее к себе за хрупкие плечики.
Всегда Настю любил, девчушка на его глазах росла. Как ее можно не любить, она же что лучик солнца — всегда светится доброй улыбкой и обожает весь мир. Потому злился сейчас Вуич на Осипова за его тугоумие и недалекость так, будто все это его лично касалось, такой близкой стала ему Танина девочка.
— Как это с чего? — забубнила Настя ему в грудь. — Вот родятся близняшки, и ты тоже станешь только около них крутиться.
— Не стану.
— Да? — с надеждой спросила она и подняла на мужчину заплаканные глаза.
— Конечно. Как я тебя разлюблю, я ж тебя дольше знаю, — мягко и ободряющее встряхнул он хрупкое тельце, сжатое в объятиях. — А к этим еще присмотреться надо, кто там у нас родится. Может, хулиганки какие.
— Да ну — у–у, — улыбнулась Настя, и у Лёни от этой простосердечной улыбки на душе потеплело. Таня так же улыбалась. Вот точно так же. До сих пор дивился, откуда в этом злобном, подчас лицемерном мире взялись такие целомудренные души. Как сохранились, выжили?..
— Пойдем чай пить, я уже хочу попробовать, что вы с мамулей там напекли.
— Вкусно получилось, — гордо кивнула Настя.
— Точно?
— Точно. Белиссимо! — звонко засмеялась девочка.
— Пойдем на кухню, белиссимо, — поднялся и увлек ее за собой.
— А ты кроватку‑то собрал?
— Нет еще.
— Ты ее уже три дня собираешь.
— А куда мне торопиться? Каждый день по два болта вкручиваю. Иди умойся, а то всю красоту выплакала.
— Ладно, — послушалась Настя.
Лёня зашел на кухню. Таня видела его боковым зрением, но не повернулась, так и осталась стоять у подоконника и смотреть в окно. А муж подошел и обнял ее сзади, прижал руки к животу, замер на мгновение, почувствовав под ладонями мягкие, но ощутимые толчки.
— Ого! — выдохнул. Всегда испытывал особый, ни с чем не сравнимый трепет от этих ощущений.
Таня вздохнула и улыбнулась, но улыбка скоро поблекла, смазанная грустными мыслями.
— Ты и Насте кроватку собирал. Помнишь? Вы с Денисом собирали.
— Угу, я ее собирал сквозь слезы.
— Почему? — Таня засмеялась.
— Как почему? Такая женщина и за такого долбозвона замуж вышла. Вот где справедливость в этом мире? — Прижался губами к щеке.
— Нет, ну вы посмотрите на них! — Настя влетела на кухню. — А чай где? А торт почему не разрезали еще? Мама! Вот ничего без меня не можете сделать!
— Не можем, — подтвердил Леонид. — Ты у нас вообще самая главная в семье — как скомандуешь, так и будет.
— Лёня, не забудь, ты обещал, что завтра мы будем делать закупку игрушек.
— Закупку игрушек, — засмеялась Таня, — надо же, слово‑то какое.
— А как еще сказать? Это я вам еще простила, что вы одежду без меня купили.
— Ой, ну по игрушкам ты у нас спец, тут я даже не спорю, — признал Леонид.
Таня знала, что Насте все еще больно и обидно. И смех этот немного искусственный, и как‑то слишком громко и запальчиво она говорила…
Храбрилась ее девочка, старалась. Не в отца она.
Май. Последние дни. На город обрушилась неожиданная жара. По — майски непривычная и удушающая.
Полдень. Тихо. Дети спали в кроватках. Татьяна утюжила ползунки и распашонки, изредка поглядывая в окно.
— Черт, — прошептала, дернув рукой.
Опять обожгла палец. От невнимательности все. Потому что застревала постоянно в собственных мыслях, запутывалась в них от волнения.
