Дети могут рассказать нам о нас самих, о том, как надо жить на этой земле, о той самой радости бытия. Детские впечатления не только самые сильные и яркие, они изначальные и во многом формируют духовность человека, предопределяют его судьбу.
Есть две вещи, которые родители должны дать своим детям: корни и крылья.
Эта глава об истоках, о наших корнях – о родителях. В наших семьях нас учили любить, как птенцов учат летать.
Каким мы были детьми? Любимыми.
И нам казалось невозможным не передать эту главную фамильную ценность по наследству.
В семье мужа четверо детей. Младший брат мужа Виталик был еще подростком, когда у нас появились дети. Называть родителей бабушкой и дедушкой он не разрешал – кидался драться. Так и повелось: папа Витя, мама Маруся.
Мама Маруся…
Объемы ее готовки поражали воображение.
– Ну, що будем готовить? Може, борщ?
Картошка, морковка, лук хранились где-то в подвале.
– Давайте я быстро сбегаю, – предлагаю я.
– Та я сейчас сама принесу.
Переделав все, что попалось на глаза, и прилично промаявшись в ожидании картошки с морковкой, я выглядываю в окно. Мама Маруся зашла в курятник проверить цыплят и надолго там пропала. Вышла, подперла дровенякой двери сарая, зашла за чем-то в теплицу… Пришла она почему-то только с морковкой, сокрушаясь, что лук пророс.
Поискав ведро под картошку, мама Маруся вспоминает о собаке:
– Ира, намешай-ка Айге покушать.
– А чего намешать?
– Ой, та борща вчерашнего насыпь трошки, каши, хлеба, молока – що с вечера осталось, та и хватит.
Собака Айга была таких размеров, что справедливо было бы готовить ей, а потом трошки людям отливать.
Принесли картошку. Ее я чистила почти ведро и, когда понимала, что вот еще две – и все, спрашивала:
– Мам Марусь, хватит?
– Та обчисть еще парочку.
Всего было много. Изрезанная капуста еле помещалась в тазик. Если кастрюля для борща, то невероятных размеров. Я такие видела только студенткой в колхозных столовых.
Уф, борщ в кастрюле на четырех конфорках наконец готов!
– Давай-ка мы его сымем, сюда за печку поставим.
На плите появлялась кастрюля чуть меньше, и там уже что-то булькало.
– Маруся, это что?
– Та, може, кто суп будет.
Готовим, опять всю душу вкладываем.
Принесли еще ведро картошки. Достали кастрюлю номер три. Поставили варить картошку в мундире.
– А это что будет?
– Папа окрошку любит. Только колбасы нет. Виталя, давай на велосипеде быстро за колбасой.
Следом на машине уехал мой муж за сметаной, а потом еще один брат (успел прийти в гости) – яиц уже мало, «а хлеба ни нам, ни цыплятам не хватит». В живых я осталась одна, лихорадочно соображая, чего еще не хватает и, если меня сейчас пошлют за квасом, куда бежать? Транспортных средств уже не было.
Приехал папа Витя на обед.
– Давай борщичку насыплю, пока горяченький.
Кастрюля остывала к следующему утру.
– Молочка холодненького хочется. У нас чего-нибудь сладкое к молоку есть?
– Сейчас коржиков замешаю.
– Не спеши, я сейчас ребятам за мороженым съезжу. Молочное брать или шоколадное?
– Та бери и с тым и с тым.
Вот теперь точно все. Уехал последний.
А потом были котлеты, тушеное мясо и снова картошка, теперь – пюре, подливка. Есть садились часа в два дня, до этого перебивались вчерашними варениками, ситро, пончиками.
За большой стол усаживались долго, шумно, боясь что-нибудь забыть да не поставить на стол.
– Виталя, а шо ж мы помидоров не достали?
Выбраться из-за стола у Виталика не было уже никакой возможности.
– Мам, да ладно уже, всего хватает, садись.
– Та як же без помидоров? Виталя, давай слазь.
Вместе с Виталиком из-за стола выбралось еще несколько человек – пропустить. Он принес большую миску красных помидоров – изумительно вкусных, с листьями вишни и душистой смородины, хреном, чесноком, зонтиками укропа. Запах! А ведь и точно, помидоров не хватало. Остаток дня пили воду, квас, грызли яблоки. А часов в десять вечера:
– Ну шо, вечерять будем?
Сердце тоскует, когда вспоминаешь эту суету, большой стол, любовь вот эту.
Папа Витя вернулся с работы. Его облепили дети, внуки, и на всех у него хватало рук, слов, улыбок. А глаза кого-то искали. Маму Марусю.
– Манечка, я дома, я приехал.
Папа сыграл в моей жизни главную роль, определил сценарий дальнейшей жизни. Русский интеллигент и, если эти слова можно поставить рядом, абсолютно честный человек. Он умер, когда мне было 19 лет, с тех пор у меня появился жизненный камертон. Все, что я делаю, – только с оглядкой на него. Если бы сейчас я могла подойти к нему, сказать, что устала стоять в стойке перед лицом жизни, струсила бы, промолчала. Промолчать легко: пока молчишь – можно успеть договориться с собой. Папа обнял бы, понял, простил. Но его нет рядом, и тогда: набираешь побольше воздуха и как в холодную воду ныряешь – говоришь. Высокая планка – трудно, но достойно.