США. Чикаго. Некий Джонатан Хог внезапно осознает, что никогда не помнит, чем он занимается весь день на своей работе, и понятия не имеет, в чем его работа вообще заключается. Вот только по вечерам он каждый раз вычищает из-под ногтей засохшую кровь. Чтобы раскрыть эту тайну, он нанимает частных детективов, семейную пару Тедди и Синтию Рэндалл. Но то, что они выясняют, способно повергнуть в ужас кого угодно…
Robert A. Heinlein
The Unpleasant Profession of Jonathan Hoag
Copyright © 1942, 1969 by Robert A. Heinlein
© М. Пчелинцев, перевод на русский язык, 2017
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2017
– Так это кровь, доктор?
Сидящий на стуле Джонатан Хог нервно облизнул губы и подался вперед, пытаясь разглядеть, что написано на бумажке, которую держал в руках медик.
Доктор Потбери пододвинул бумажку поближе к себе и поверх очков взглянул на Хога.
– Скажите, – спросил он, – а разве есть причина, по которой вы ожидали, что под ногтями у вас окажется кровь?
– Нет. То есть я хотел сказать… Впрочем, нет… никаких причин так думать у меня нет. Но ведь это действительно кровь, да?
– Нет, – мрачно ответил Потбери. – Нет, это не кровь.
Хог понимал, что, услышав это, должен был бы испытать облегчение. Но он его почему-то не испытывал. Он подозревал, что убедил сам себя в том, что темные полоски у него под ногтями – засохшая кровь, чтобы в голову не лезли другие, куда менее приятные мысли.
Ему стало плохо. Но он должен был выяснить…
– Так что же это, доктор? Скажите.
Потбери окинул его взглядом:
– Вы задали мне конкретный вопрос. Я на него ответил. Вы не спрашивали меня, чем является это вещество, вы попросили меня определить, кровь это или нет. Так вот, это не кровь.
– Но… Да вы просто играете со мной. Покажите мне результат анализа. – Хог привстал со стула и потянулся к листку бумаги.
Доктор успел схватить его первым и аккуратно разорвал надвое, потом еще надвое и еще.
– Послушайте, вы…
– Больше ко мне не обращайтесь, – ответил Потбери. – И можете не беспокоиться об оплате. А теперь убирайтесь. И чтобы я вас больше не видел.
Хог пришел в себя уже на улице, он брел к станции надземки. Он был буквально потрясен грубостью врача. Грубости он боялся так же, как некоторые люди боятся змей, или высоты, или замкнутого пространства. Грубости, пусть даже и не обращенной лично на него, а даже просто проявленной в его присутствии.
Ему становилось плохо, его охватывало чувство беспомощности и стыда.
А если уж грубили непосредственно ему, то обычно единственным спасением становилось бегство.
Он шагнул было на нижнюю ступеньку лестницы, ведущей наверх, к станции надземки, но остановился. Поездка в вагоне надземки была по меньшей мере серьезным испытанием, со всей этой давкой, толкотней, грязью и всегда возможными оскорблениями; сейчас Хог был не в том состоянии, чтобы их выслушивать. Сейчас, если бы ему пришлось услышать оглушительный визг вагонов на повороте, когда они сворачивают к Петле, он, наверное, тоже бы завизжал.
Он резко развернулся и едва не столкнулся с человеком, который также собирался подняться наверх. Он отшатнулся.
– Поосторожнее, приятель, – буркнул человек и, протиснувшись мимо Хога, начал подниматься наверх.
– Извините, – пробормотал Хог, но мужчина был уже слишком далеко.
То, что сказал мужчина, было скорее резкостью, чем грубостью, поэтому в принципе не должно было подействовать на Хога – и тем не менее подействовало. Ему было неприятно и как тот был одет, и его внешность, и его запах. Хог сознавал, что не было ничего особенно неприятного ни в вытертых брюках, ни в кожаной куртке, да и лицо незнакомца было самым обычным – лицом человека, изрядно попотевшего на тяжелой работе. На его кепке Хог успел заметить какую-то бляху с выгравированными на ней цифрами и буквами. Но решил, что этот человек был водителем грузовика, или механиком, или сборщиком, в общем, любым из тех компетентных мускулистых людей, благодаря которым все в стране и крутится. Кроме того, хороший семьянин, любящий отец и кормилец, самый главный недостаток которого – лишняя кружечка пива после работы.
Со стороны Хога было сущим ребячеством позволять себе пренебрежительно относиться к подобной внешности и предпочитать белые сорочки, ладно сидящее пальто и перчатки. И все же, если бы от незнакомца пахло лосьоном для бритья, а не потом, это было бы гораздо приятнее.
Сказав себе это, он добавил, что все это просто глупость и слабость. И тем не менее… разве может такое грубое обветренное лицо и в самом деле быть признаком внутренней доброты и чувствительности? Этот нос картошкой, эти поросячьи уши?
Ладно, ничего, он поедет домой на такси и постарается ни на кого не смотреть. Стоянка оказалась неподалеку, у небольшого магазинчика.
– Куда? – Дверца такси была распахнута, голос таксиста был безразлично настойчив.
