Девушка не ответила.
Тони улыбнулся и принялся перебирать в воздухе пальцами свободно опущенной руки.
– Любите Гудмена? – переспросил он мягко.
– Не особенно, – ответила девушка равнодушно.
Тони качнулся на каблуках и всмотрелся в ее глаза. Огромные, глубокие, пустые. Или нет? Он наклонился и приглушил звук.
– Не поймите меня неправильно, – сказала рыжеволосая. – Ваш Гудмен заколачивает большие бабки, а в наше время принято уважать тех, кто при деньгах. Только весь этот свинг не по мне – мне подавай что-нибудь романтическое, с розами.
– Может быть, вам по душе Моцарт? – спросил Тони.
– Смейтесь-смейтесь.
– Я не смеюсь, мисс Кресси. Моцарт – гений на все времена, а Тосканини – его пророк.
– Я-то думала, вы здесь за детектива… – Она откинулась на подушку, разглядывая Тони сквозь ресницы. – Поставьте мне вашего Моцарта.
– Так поздно классику не передают, – вздохнул Тони.
Рыжеволосая бросила на него еще один томный взгляд.
– Выслеживаешь, ищейка? – Она еле слышно рассмеялась. – И в чем я провинилась?
Легкая ухмылка тронула губы детектива.
– Ни в чем, мисс Кресси. Не хотите подышать свежим воздухом? Вы живете у нас пять дней и ни разу не выходили. К тому же вы занимаете угловой люкс.
Она рассмеялась:
– А что с ним не так? Расскажи, мне скучно.
– Когда-то в вашем номере жила девушка. Целую неделю на улицу ни ногой. Ни с кем словом не перемолвилась. Знаете, чем все закончилось?
Рыжеволосая сурово посмотрела на Тони:
– Нагрела вас со счетом?
Тони взмахнул изящной ладонью, шевельнул тонкими пальцами – словно ленивая волна набежала на берег.
– Как раз по счету она заплатила, велела посыльному через полчаса подняться за вещами, а сама вышла на балкон…
Девушка подалась вперед, глаза сузились, рука сжала загорелую коленку.
– Как, говоришь, твое имя?
– Тони Резек.
– Из эмигрантов?
– Поляк.
– Продолжай, Тони.
– У всех люксов в башне есть балконы, мисс Кресси. Вот только перила слишком низкие для четырнадцатого этажа. Ночь, та самая ночь, выдалась темная, облачная. – Тони уронил руку в прощальном жесте. – Никто не видел, как она прыгнула, но звук был такой, словно выстрелили из пушки.
– Все-то ты выдумываешь, Тони, – раздался сухой шепот.
Тони улыбнулся своей фирменной улыбочкой. Спокойные глаза – серые, как море, – словно поглаживали ее длинные локоны.
– Ева Кресси, – задумчиво проговорил он. – Имя, которое ждет, чтобы кто-нибудь зажег в нем свет.
– Ждет высокого и темноволосого негодяя, Тони. Зачем – тебя не касается. Когда-то мы были женаты. Наверное, я бы вышла за него снова. Наша жизнь – череда сплошных ошибок.
Кулачок медленно до упора разжался, затем сжался, и даже в приглушенном свете лампы видно было, как побелели костяшки.
– Я подставила его, сама того не желая. Не твоя печаль, Тони. И теперь я перед ним в долгу.
Она мягко откинулась на подушки и крутнула ручку радиоприемника. Из теплого воздуха возник вальс. Пустой и бравурный, но все-таки вальс. Ева Кресси прибавила громкости. Звуки, лившиеся из динамиков, закручивались в грустную мелодию. С тех пор как старой Вене пришел конец, все вальсы грустны.
Девушка склонила голову на плечо и начала подпевать, но внезапно запнулась, словно у нее перехватило горло.
– Ева Кресси. Когда-то это имя и вправду светилось. Над дешевым ночным клубом, грязной забегаловкой. Ее прикрыли, и буквы погасли.
Он улыбнулся ей почти насмешливо:
– При вас клуб не мог быть грязной забегаловкой, мисс Кресси… Оркестр всегда играл этот вальс, а старый швейцар прогуливался у входа в отель, позвякивая медалями. «Последний человек» с Эмилем Яннингсом[71]. Вы, наверное, не помните.
– «Весна, прекрасная весна»[72], – промолвила она. – Нет, не смотрела.
Тони отошел на три шага и обернулся:
– Мне нужно подняться и проверить, все ли двери заперты. Надеюсь, не помешал. Поздно уже. Пора вам в постель.
Вальс доиграл, из приемника раздался голос.
– А ты серьезно про балкон? – спросила Ева, заглушая диктора.
– Может быть, и приврал, – не стал отнекиваться Тони. – Больше не буду.
– Больше тебе меня не надуть. – Ее улыбка напоминала жухлый осенний лист. – Приходи поболтать. Рыжие не прыгают с балконов, Тони. Их не так-то просто сломить.
Мгновение он сурово всматривался в нее, затем повернулся и вышел. Под аркой, ведущей в главный вестибюль, маячил швейцар. Тони не смотрел в его сторону – он просто знал, что в комнате кто-то есть. Нечего было и думать подобраться к нему незаметно. Как Осел в «Синей птице», Тони слышал, как растет трава.
Швейцар дернул щекой, подзывая его к себе. Широкое лицо над тугим воротничком блестело от пота. Они прошли под аркой и остановились в центре полутемного вестибюля.
– Что там еще? – устало спросил Тони.
– Какой-то малый хочет тебя видеть. Внутрь заходить не стал. Я как раз протирал зеркальную дверь, а он подошел сзади. Высокий, процедил сквозь зубы: «Позови Тони».
– Ясно. – Тони всмотрелся в бледно-голубые глаза швейцара. – Он назвался?
– Какой-то Эл.
Лицо Тони стало невыразительным, словно кусок теста.
– Понятно, – буркнул он и направился к выходу.
Швейцар схватил его за рукав:
– У тебя есть враги, Тони?
