Элис Ньюман уехала внезапно. Вроде у нее в семье случилось что-то серьезное. Лузер мучился, скучал. Потом сообразил, что тоскует вовсе не по ней. Он совсем не знал ее. Слишком мало разговоров. Никаких свиданий вне госпиталя. Но Грэйвз вошел во вкус. Ему хотелось близости с девушками каждый божий день, желательно по несколько раз. Но, как ты понимаешь, дружище, такие, как Элис Ньюман, — редкие райские пташки.
Проститутки.
Грэйвз даже хотел пойти к мотелю, где обычно дежурят жрицы любви. Но передумал. Побоялся подцепить болячки. Знаешь ли ты, Бернард, что великому ученому-физику Льву Ландау приписывают «классификацию женщин»? Вещь, конечно, очень спорная. Даже оскорбительная. Элис Ньюман относилась скорее, к «Хорошенькой», не более. По версии Ландау, женщины самой высшей категории — те, от кого «невозможно оторвать взгляд». Я, знаешь ли, не согласен, при всём уважении к его гению. Скорее разделяю мнение почившего Грэйвза: самые притягательные девушки в душе неугомонные, переменчивые, как ветер, непредсказуемые. Вот так, дружище! Отношения с такими всегда заканчиваются очень скверно. Из таких невозможно сделать примерных домохозяек и верных, тихих жен. Они, как ураган, хоть на вид иногда и не скажешь.
Франк.
Она подошла к Грэйвзу первой. Ни с того ни с сего. Это случилось в мае. На последней неделе учебного года. Минутой ранее его закончил метелить Томпсон под злой шепот: «Ах ты чертов лузер!». Губа разбита, бок ноет от гематомы — ничего приятного, знаешь ли, Берни… Да что там, тебя, наверное, тоже поколачивали. Короче, эта Франк подсела к нему на лавку. И принялась пялиться. Лузер терпел, терпел, а затем сказал: «Вали отсюда!». Ей — хоть бы хны.
— Больно? — спросила она типа сочувственно.
Он буркнул, что не ее это дело. Тогда Франк показала коленки. Да-да, задрала юбку чуть ли не до трусиков.
— Видишь болячки?
Лузер не удержался, посмотрел. Размозжила колени она знатно, что и скрывать.
— Слушай, давай залечим раны? — быстро проговорила она.
«Залечим раны». Грэйвзу в голову полезли пошлые мысли. Вспомнилась Элис Ньюман в белом халате, больница, кабинет и кушетка для пациентов.
Ужас один!
Он всё еще не мог выкинуть из головы подробности прошлого лета. Но Франк вообще-то имела в виду совсем иное. Она предложила «напиться вдрабадан». А еще обещала поведать тайну о том, как расквасила коленки. Грэйвз ответил, что ему насрать на ее ноги. Хотя ноги у нее были что надо. Даже с заживающими, будто поджаренными корками болячек. Лузер припомнил ее в младшей школе. Мелкая. Пухлая. На концерте в День Благодарения она стояла на сцене с кислой миной. Ее заставили играть индейку. Драчливая. Ругачая. Вечно колотила тех, кто дразнил ее из-за лишнего веса. Мать одевала ее стильно, дорого. Франк не думала о нарядах, когда боролась с обидчиками на пыльном или мокром асфальте в школьном дворе.
Заброшенный дом.
Лузер пришел в назначенное время. Жилье стояло на отшибе и выглядело в темноте угрожающе. Грэйвз даже подумал, а не розыгрыш ли это. Может, там, внутри, его поджидала пьяная компания отморозков? Но тут услышал голос Франк.
— Эй, это ты?
Он ответил «да».
— Тогда заходи, чего телишься? Напугал до чертиков, блин!
Франк подготовилась основательно. Принесла фонарь, бутылку Самбуки[21], дорогие коньячные бокалы и низкие стаканы, салфетки и упаковку коктейльных трубочек. Она деловито раскладывала всё это на пыльных строительных лесах, подсвечивая фонариком, который зажимала в зубах. Наконец она подняла голову. Лузер стоял в дверном проеме и оценивал обстановку. Как я уже сказал, Берни, она подняла голову. И нарочно ослепила его. Направила свет прямо в лицо. Он зажмурился.
— Фто фы фам фтоиф? — пробурчала она.
И тут же прыснула! Вынула фонарь, по-пацански сплюнула на пол и произнесла четко:
— Грэйвз, мать твою, что ты там стоишь? Особое приглашение нужно?
Лузер подошел к лесам.
— Умеешь? — спросила она, протягивая зажигалку.
— Что? Курить?
— Балда! Крутить Самбуку.
Лузер помотал головой и смутился.
— Ладно! Говорят, ты умник. Тогда гляди и мотай на ус.
Она сделала паузу.
— Кстати об усах: ты бреешься?
— Да-а-а… — протянул он.
— Значит, волосы везде растут. Ясно, — бесцеремонно заключила Франк. — Люблю волосатых мужиков!
Грэйвз вспыхнул, а она ударила ладонью по строительным лесам, подняв пыль, и расхохоталась.
— Да я прикалываюсь!
— Не смешно, — буркнул Лузер.
— Ладно, ладно. Мне больше нравятся гладко выбритые, если ты понимаешь, о чем я. — Она подмигнула, а затем смеялась почти до икоты.
— Не задохнись! — съязвил он.
— Слушай, сходи во двор, — наконец успокоившись, сказала она, утерев слезы смеха.
— Зачем?
— Ну как! Может, там ты похерил чувство юмора?!
Лузер стоял совершенно растерянный. И раздосадованный.
— Пошла ты в жопу, Франк! — бросил он и направился к выходу.
— Да погоди, ладно тебе! Я буду паинькой. Ну прости!
Он развернулся. Франк изобразила, что закрыла невидимым ключом рот. Бросила его Лузеру.
«Ну и ведьма! — подумал он. — Правильно о ней говорят».
