Я поставил свой мотороллер снаружи у сложенной из камней стены, окружающей кладбище. Когда движок смолк, повисло густое молчание: ни голосов птиц, ни звуков движения, лишь издалека доносился шум обленившихся волн. Я увидел, что дверь в церковь (массивное изделие из дерева, выкрашенное зеленой краской и выложенное металлическими розетками) приоткрыта. Мне нужен был повод заглянуть вовнутрь, и мысль о том, что там кто-нибудь есть, кто сможет объяснить мне, как найти дом семь, была ничуть не хуже любой другой.
Несколько секунд понадобилось, чтобы глаза привыкли к сумраку внутри церкви. Витражные окна были грязными; казалось, что стекла в них главным образом зеленые да синие, а от этого и старые деревянные скамьи, и неровный каменный пол были погружены в странный водянистый свет. Сразу за проходом, перед хорами, стоял каменный амвон. Он на несколько ступеней возвышался над полом, так что взошедшие на него смотрели на прихожан сверху вниз, когда произносили свои проповеди. На амвоне сидела приходская служительница церкви.
Голова ее склонилась над толстой книгой на аналое перед ней, а потому присутствие мое она заметила не сразу. Медленно подняла взгляд. Лет она была, видимо, средних, рыжие волосы потускнели, в них пробивались седые пряди. Голубые глаза поблескивали в скудном освещении.
– Добрый день, – произнес я.
Несколько мгновений она колебалась, потом сказала:
– Вам не следовало бы быть здесь. Это неверно.
Я предположил, что она имела в виду либо то, что я прерываю ее молитвы, либо что церковь эта какая-нибудь обособленная, правят ею религиозные фанатики, не желающие, чтобы неверующие отравляли их обряды. А это значило, что чувства мои метались между желанием повиниться и желанием разозлиться. Я выхватил из кармана куртки конверт.
– Мне вот это прислали по ошибке. Послание должно было бы сюда прийти, в дом семь на Викаридж-Клоуз. Я живу не слишком далеко, вот и подумал подвезти его, а заодно и деревню посмотреть.
– Дом семь? – Служительница нахмурилась. – Это… Бен и Морин Чидлеры. В данный момент вы их дома не застанете. Боюсь, вообще никого не застанете. Все у деревенского клуба на базаре купи-продай.
«Базар купи-продай» – это одна из тех фразочек, что приводят меня в восторг, так же как и «грандиозная распродажа», «блошиный рынок», «гаражная распродажа» или «распродажа из багажника». Я так много старинных книг отыскал на этих торжищах, что понял: придется. У меня даже от одного запаха старой бумаги пульс учащается.
– Деревенский клуб, это там, ниже по набережной?
Женщина кивнула, только смотрела она на меня странно, хмурясь и слегка кося взглядом. Может, подумал я, это оттого, что в церкви так сумеречно. Или она близорука, а очки дома оставила.
– Вы уверены, что письмо для дома семь? – спросила она. – Именно этого я и ждала…
– Оно определенно для дома номер семь, – заговорил я, заполняя пустоту после того, как ее голос исчез в тишине. – Понимаете, – продолжил я, когда стало ясно, что она ничего больше говорить не намерена, – я видел возле клуба несколько очень, по виду, дорогих авто. Очевидно, тут у вас какое-то совершенно особое место. Я так думаю, на этом базаре грандиозные покупки сыщутся.
Она засмеялась. Смех был больше похож на кашель.
– А-а, те автомашины принадлежат приезжим, – сказала женщина. – Люди издалека приезжают взглянуть на товар. – Она снова замялась. – Вы уверены, что приехали туда, куда надо? Кое-что, чем там торгуют, очень… специфично. Там не сыщешь обычных приправ чатни, джемов и вязаных накидушек на чайник, понимаете?
– А как насчет старинных книг?
Женщина медленно кивнула. Могу ошибаться, только мне показалось, что по лицу ее промелькнула тень огорчения.
– О да, конечно же, там есть старинные книги. Некоторые – очень древние. – Рука ее ласково поглаживала лежавшую на аналое Библию. – Древнее даже, чем эта, – печально молвила она.
– Но в подметки ей не годящиеся по важности и влиянию, – сказал я, стараясь ее приободрить.
– И я так думала, – ответила женщина, – когда впервые приехала сюда.
Я собирался попросить у нее позволения осмотреть саксонскую апсиду, однако женщина, казалось, не желала сходить с амвона, чтобы показать мне ее. Сложилось впечатление, что она вообще предпочла бы, чтобы ее оставили в покое. Молчание затягивалось, и я произнес:
– Что ж, тогда я, пожалуй, пойду и брошу это письмо. Ничего, если я мотороллер снаружи оставлю, или вам больше по нраву, чтоб я взял его с собой?
– Пожалуйста, оставляйте здесь, не волнуйтесь, – сказала она. – Здесь он будет в полной сохранности.
Сейчас, оглядываясь назад и памятуя о крепости заднего ума, я думаю, что она, возможно, сделала очень легкое ударение на слове «он», но тогда я этого не заметил. Лишь кивнул, шагнул назад, потом повернулся и пошел к двери.
