Ездила на свидание, скорее всего. Может, он не тем человеком оказался, зла ей желал?
Вряд ли эта версия новизной блещет, не в духе инспектора Морса[46]. Я вернула письмо и фото в конверт и решила на следующий день отправить все Селене по почте. Это ее дело, не мое.
Жив ли, думала я, еще Раймонд Руан? В телефонном справочнике он не значится, и кто скажет, что он все еще в Манчестере? Люди ведь, случается, и уезжают отсюда. Я снова глянула на обратный адрес на обороте конверта. Раймонд Руан писал Селене из психбольницы. В статьях, какие я прочитала, ничего не говорилось о нем ни как о враче, ни как о фельдшере, или хотя бы санитаре, или работнике кухни. Мне оставалось только предположить, что он был пациентом.
Слышу, как вы говорите: это же все объясняет. Вынуждена уведомить, что я с вами не согласна. В психбольницах есть люди, в речах которых смысла больше, чем у всего персонала, вместе взятого, и больше смысла, нежели у кого бы то ни было за пределами клиники. Примите это от человека, знающего, о чем он говорит.
Вопрос вот в чем: если я ей позвоню, сочтет ли она меня сумасшедшей?
Думала я о Селене, и она, конечно же, сочтет. А вы бы что подумали, если б кто-нибудь позвонил вам и сказал, что разыскивал вас в Интернете и, между прочим, у него есть почтовое отправление для вас, которое, так уж получилось, он вскрыл и прочел?
Я понимала: позвонить ей невозможно, но что-то сделать было надо. Казалось, за одну ночь я сама стала одной из этих чокнутых, у кого развивается неуемная тяга к тем, о ком они читали в газетах, кого видели по телевизору. Появилось ощущение, что и мне принадлежит история Селены, ее положение, ее отношения с отцом (будь он жив или мертв). Я знала уже, что ее сестра все еще числится пропавшей: статья в Википедии была бы обновлена, если бы Аманду нашли, – однако хотелось еще знать, как справляется Селена, как ей приходится сейчас.
И, если честно, связь у нас с ней и вправду была – через письмо и потому, что я жила в ее квартире. Или там, где была когда-то ее квартира (вы понимаете, о чем я).
Не беспокойтесь, я ей не позвонила. Зато я ей письмо написала:
Это был чуть ли не десятый вариант написанной мною записки, и я уже перестала пытаться понять задним умом, насколько ненормально она звучит. Мне было уже не до внимательности, или, во всяком случае, я старалась уговорить себя в этом. Я приклеила новый адресный квиток на чистый конверт А5, потом вложила в него письмо вместе со своей запиской. Присовокупила номера и своего стационарного, и мобильного телефонов, а также адрес своей электронной почты. Адрес дома, я полагала, она помнит. Запечатала конверт, прихватив для верности клапан скотчем, потом опустила его в почтовый ящик совсем рядом с автобусной остановкой. Времени это заняло чуть больше, чем может показаться из рассказа (я не перемещаюсь со скоростью света, даже в погожий день), зато миссию свою я завершила. Оперлась о почтовый ящик, переводя дух, прикидывая свои шансы выудить письмо обратно, к примеру, бамбуковой палочкой или прогоном дороги для игрушечных машинок «Мэтчбокс» (помните такие?), который был бы, по крайней мере, более гибким. Решила, что шансы довольно малы. Не говоря уж о том, что попытку извлечь письмо из почтового ящика с помощью части дороги для машинок почти наверняка расценили бы как противозаконное деяние. Несанкционированный доступ к королевской почте, так это называется. Даже если речь идет об извлечении вашего собственного письма, выуживать что-либо из почтовых ящиков до сих пор – ни-ни.
