Вместо этого я отправилась на Стрит-Вью. И сразу заметила, какие там произошли перемены. Начать с того, что там не было «Мачты». Аманда, вероятно, это место не узнала бы. Застройка на Сэнди-Лэйн являла собой смесь коттеджей времен короля Георга и королевы Виктории со зданиями новой постройки. Дом, бывший домом для Руанов, это смежная одноэтажка 1970-х со встроенным гаражом, невзрачная, но на вид чистенькая, какую, в общем-то, и следовало ожидать по газетным описаниям. Есть в таких зданиях что-то удручающее. Спорить готова, что Аманде оно было ненавистно.
Думаю о ней, и словно бы мы кружим друг вокруг друга, поглядывая искоса. Могу ли я доверять тебе? Когда пыль уляжется, могу ли я доверить тебе свою историю? Или ты такая же, как и все остальные?
Думаю о тех неприкаянных письмах, что на самом деле длинной цепочкой пролегли в нашем с Амандой общении. Аманда обнимает своего отца в 1994 году. Раймонд Руан берется за перо в 1997-м, упираясь при этом рукой, которой гладил волосы дочери, в лист бумаги, на котором пишет свое письмо. Я касаюсь чернил, бумаги, этой руки, Аманды. Мост, покрывающий расстояние в двадцать лет. Тут в рассказе настает момент, когда вы ждете, что я начну повествовать, как у меня видения начались, как призрак Аманды преследует меня, как теряю (и без того нарушенное) равновесие разума. Только нельзя быть преследуемой призраком того, кто все еще жив. А Аманда все еще жива, я чувствую это.
– Это Айлин?
Я бы поняла, что это Селена, даже если бы она не заговорила. Голос ее на том конце уже – нерешительный, в нем смущение слышится и мягкий северный акцент.
– У телефона, – отвечаю. Чувствую, жаром обдает, дыхание чуть-чуть захватывает. Переживаю миг, который предвкушала сотню (тысячу!) раз в своем воображении, не веря до конца, что это происходит на самом деле.
– Это Селена Руан. Вы послали мне письмо. Хотела поблагодарить вас.
Что-то в том, как укладываются ее слова, наводит меня на мысль, что она репетировала их, заранее придумала их как повод для телефонного звонка. Мы с ней, представляется мне, на равных. Осознание этого должно бы помочь меньше нервничать, однако не помогает. Я понимаю: одно неверное слово с моей стороны (слово, что покажется слишком знающим или чересчур грубым) разом оборвет разговор.
– Не стоит благодарности. Мне подумалось, возможно, это важно… вот. – Я помолчала. – В наше время не так-то часто увидишь письма, написанные от руки.
– Это правда. – Она засмеялась, лишь слегка, но я сочла это добрым знаком, хотя и понимала, что не могу рассчитывать, что Селена разделяет мою страсть к бумаге и конвертам. Аманда – могла бы, но не Селена. Селена выучилась большей практичности – так ей пришлось. – Извините, что беспокою вас, но меня просто заинтересовало. Вы, случаем, не заметили дату на почтовом штемпеле? Когда письмо было вам отправлено, я хочу сказать?
– Начало прошлой недели, по-моему. Я бы проверила, да вот только выбросила конверт. – Я не выбросила. Но решила, что так будет правдоподобнее. – Прошу простить, если это было существенно.
– О нет, не беспокойтесь. – Говорила она второпях. Казалось, ей очень хотелось уверить меня в том, что я не сделала ничего плохого. – Мне он не нужен. Просто интересно, знаете ли, как долго письмо могло находиться в ведении почты.
Добрую половину двух десятилетий; может, больше, а может – меньше. Теперь мы обе это знаем.
– Просто странно как-то, – продолжала Селена, – что письмо должно было объявиться сейчас после стольких многих лет.
– Не так странно, как вам могло бы показаться, – возразила я. – Я слышала, как одно неприкаянное письмо всплыло после восьмидесяти лет, его написал солдат в Первую мировую войну. Он погиб под Ипром, если не ошибаюсь. Письмо было доставлено где-то в двухтысячном году его правнучке в Грейвсенде вместе со всей утренней почтой. На самом деле никто не знает, что с ним происходило все это время.
– Бог мой, – ойкнула Селена. – Должно быть, это все равно как призрак увидеть. – Она умолкла ненадолго. – Откуда вы узнали об этом? Вы на почте работаете?
– В книге прочла, только и всего. У меня к этому интерес.
– К солдатам?
– К письмам. – Я плотно прижала трубку к уху. Слышала, как проехала машина, только точно не разобрала, на моем ли то было конце линии. Ее упоминание о солдатах вызвало озабоченность, потом я вспомнила, что как раз я (а не она) заговорила об этом первой. История письма солдата под Ипром совершенно правдива. Оно пятнадцать раз пересылалось, прежде чем попало к его правнучке.
– Дело в том, что я уже много лет не получала от папы писем, – сказала Селена. – Он умер в 1998-м.
– Горько слышать такое, – произнесла я, хотя и подозревала нечто подобное, сама не знаю почему. – Для вас это должно было быть шоком. Увидеть письмо, я имею в виду.
– Да, так и было. – Я ждала, что она еще что-то скажет, назовет мне причину его смерти или объяснит, как он в психушку попал, но она этого не сделала. Зато сказала: – Вы спросили, не я ли была сестрой той пропавшей.
– Это было непристойно с моей стороны. Приношу извинения.
