Губы ее шевелились, лицо бледное, сосредоточенное, лоб покрылся испариной, волосы её, ожившие, как от легкого ветра, дорисовывали картину мистическую, страшную.
В палате происходило что-то необъяснимое. При закрытом окне, «гулял» сквозняк, поднимающий не только листки бумаги и трепещущий занавесками, но все и всем, что могло двигаться. Шатались стойки капельниц, раскачивались трубочки, свешивающиеся с них. Провода и шнуры электроприборов сжимались, скручивались, стягивались, как будто под воздействием очень больших перепадов температур.
Дисплеи меняли показатели с моментальной периодичностью, колыхался, даже воздух…
Откинутая «Ослябей» дверь, сорванная с петель, упала точно на «телохранителя» Весны. Подумав, что оба «ликвидатора» внутри, «Ослябя» рванулся в палату, но начал натыкаться на встающих с пола.
В это время послышались крики из-за стены. Это «Седой», ворвавшись, уложил сокрушающим ударом «курьера», после чего был атакован сразу всеми больными. Он отбивался от них, не совсем понимая, что происходит. Схватив пластиковый ящик-термос, вскрыл его. Посыпались стеклянные бутылки, звеня, рассыпаясь и разбиваясь. Он почувствовал запах спирта, а точнее водки.
Виктор, воспользовавшись, после этого всеобщим замешательством, сорвал куртку с, так и не пришедшего в себя, курьера и обнаружил больничную пижаму под ней.
Оказывается парень бегал за водкой, нарядившись, в где-то найденную форму, благодаря чему и произошла эта ошибка.
Одумавшись и сообразив, что четвертый должен быть внутри палаты, где уже разворачивалось действие, поскольку слух и зрения начали возвращаться к людям, он огромными прыжками направился туда. И как раз вовремя.
Павел, еще не добравшись до супруги, получил несколько пуль в спину. Стрелявший был «батюшка», которого все признали за отца Андрея, ехавшего из Кимр. Сам отче, без сознания, раздетый лежал в куче грязного белья, под лестничным пролетом первого этажа, и еще дышал.
После выстрелов, заглушенных прибором для бесшумной стрельбы, разлетелась лежащая ширма, из под которой появился человек со страшным темным лицом и горящими, как раздуваемые угли, глазами. Он начал стрелять короткими очередями, двигаясь в сторону Татьяны, пока, имея цель, взять ее в заложники. Девушка, до сих пор, так и не пошевелилась. Она была, как будто не здесь, и все происходящее ее совсем не касалось.
Оборвав Таинство Соборования, воплотившееся в людях зло моментально образовало воронку темных сил. Все происходящее дальше, было, как в замедленных съемках. Свет в помещении потускнел.
На подбегавшего Виктора, набросился Вадим, отбросив неожиданно дверь в его сторону. Завязалась борьба.
Ослябин, не обращая внимание на ранения, повернувшись, прикрывая собой Татьяну, вынимая пистолет, ринулся на стрелявшего. Тот двигался, как паук, отталкиваясь ногами от любых предметов, казалось бы, даже не подходящих для этого.
Одна пуля, выпущенная Пашей из пистолета, все же задела лже-священника. Тот поскользнулся, падая, нажал на спусковой курок и ранил «Темника» в колено. Перекатившись по полу к стоящему столу, пытаясь воспользоваться им, как щитом, «поп» повернулся спиной к Артему, не видя от него опасности, но почувствовал затылком ствол пистолет-пулемёта. Зомбированный, восприняв его за противника, будучи им ранен, и не задумываясь, спустил курок…, ударивший по бойку, и пробивший, в свою очередь, капсюль патрона.
Три пули разорвали затылочную кость. Одна пройдя насквозь, вынесла правый глаз, вторая застряла в челюсти, третья вышла, через раскрытый в крике рот. Расколовшаяся нижняя челюсть, скребанула прорвавшей кожу костью по полу, и толкаемая по инерции, падающим, обмякшим, телом, почти сразу напитала кровью, падающее белое полотенце.
При взгляде на умершего сразу человека, что-то казалось лишним. Это была, отклеенная от подбородка, борода, съехавшая со своего бывшего места, и теперь закрывавшая нос, по-прежнему, крепко держась у верха скул… Постепенно и она краснела…
Мы бы никогда не узнали, кто это был. Пожалуй, из всех пришедших убивать, он был самым могущественным и талантливым, добившимся всего, что может хотеть человек. Он был злобен и мстителен. Самое большое удовольствие – месть собственноручно. При возможности он поступал так всегда. Если бы его теперь хоронили, то вряд ли с оказанием воинских почестей. Ни как в звании генерала, и ни в каком другом. Цисаев уничтожил не только себя, погубив свою душу, но и память, которая, несмотря ни на что, могла остаться доброй…
Даже после смерти, Евгений Максимилианович, еще умудрится сделать пакость, вряд ли радуясь этому своей, взметнувшейся от праха, уже чувствующей вечную гибель, душой.
