Вивьен кивнула, не отводя глаз от младенца и обеспокоенно покусывая губу.
— Я, наверно, уеду домой, — сказала она.
— Я найду кого-нибудь ухаживать за тобой.
Она мягко, словно стараясь сделать это незаметно, освободила ладонь из моих рук.
— Нет, я имею в виду Оксфорд. Говорила с мамой по телефону. Они приедут забрать меня. Тебе не надо беспокоиться.
— А я беспокоюсь, — с вызовом и в то же время виновато заявил я.
— Понимаю, дорогой, — рассеянно произнесла она. — Конечно же, беспокоишься.
Я не думал, что все будет так сложно.
— Ник передает привет, — сказал я, на этот раз раздраженно, но она, кажется, не заметила.
— Да ну? — ответила она. — А я думала, что он заглянет повидать племянника. Чудно, придется привыкать к этим новым словам. Племянник. Дядя. Сын. Мать… Отец. — Вивьен чуть заметно улыбнулась — неуверенно, будто извиняясь за что-то. — Бой прислал телеграмму, смотри: «Мы знали, что ты держала его про запас». Интересно, сам придумал?
— Ник, вероятно, скоро к тебе заглянет, — сказал я.
— Хорошо. Наверное, он ужасно занят, эта армия и все прочее. А ему идет… быть военным? Думаю, тебе пойдет тоже.
— Я буду не совсем военным; скорее чем-то вроде полицейского.
Она нашла это забавным.
— Уверена, ты в своей форме будешь выглядеть весьма эффектно.
Каким тягостным бывает возникающее между близкими людьми молчание, делая их чужими друг другу и самим себе. В такие моменты может произойти что угодно. Я мог бы медленно, не говоря ни слова, встать, как встает лунатик, и выйти из комнаты, уйти из этой жизни и никогда не вернуться, и считалось бы вполне нормальным, и никто бы не обратил внимания, никого бы это не тронуло. Однако я не встал, не вышел, и мы долго сидели, странно умиротворенные, окутанные тишиной, и когда Вивьен заговорила, то не нарушила тишину, а еще больше погрузилась в нее, а та, как бы став еще плотнее, на миг расступилась и затем сомкнулась позади.
— Помнишь, — тихо сказала она, — ту ночь в квартире Ника, когда я была в мужской одежде и вы с Куэреллом явились пьяные, а Куэрелл еще хотел затеять по какому-то поводу скандал?
Я кивнул. Помнил.
— Ты сидел на полу у моего кресла и излагал мне теорию Блейка, согласно которой мы строим в своем воображении статую самих себя и пытаемся в своем поведении подражать ей.
— Дидро, — поправил я.
— Гм?
— Идея статуй. Она принадлежит Дидро, а не Блейку.
— Ладно. Но смысл тот, да? Создание собственных статуй у себя в голове? Я подумала, ты такой умный, такой… Мой дикий ирландец. А потом — должно быть, на рассвете, — когда ты позвонил мне и просил выйти замуж, это было самое удивительное, но я ничуть не удивилась.
Вивьен, уйдя мыслями в прошлое, в смутном удивлении покачала головой.
— Почему ты вспомнила об этом теперь? — спросил я.
С гримасой боли, которую тут же подавила, она подобрала ноги под одеяло и, обхватив колени руками, задумалась.
— A-а, просто… — Она насмешливо взглянула на меня. — Я просто подумала, что я, кажется, никогда не вижу тебя, только твою статую.
Я мог бы тогда рассказать ей о Феликсе Хартманне, Бое, Аластере и Лео Розенштейне, о своей другой жизни, которую я вел много лет и о которой она ничего не знала. Но я не мог заставить себя переступить такую грань. Все эти годы я не сказал ей об этом ни слова. Может быть, стоило? Возможно, тогда между нами все было бы по-другому? Но я ей не доверял, боялся, что она расскажет Нику, а я бы не потерпел этого. В конечном счете рассказала мне она сама, все, что знала.
— Виноват, — промямлил я, опустив глаза.
Вивьен расплылась в белозубой улыбке.
— Да, виноват. Все виноваты. Должно быть, время такое.
