Вот с одной из таких гроз и началась эта история, героями которой, точнее, даже местной притчей во языцех, стали баба Маша с двадцатью сотками сортовой картошки и ее муж – дядя Миша с мопедом «Верховина». Впрочем, картошка и мопед к существу данной истории имеют исключительно второстепенное, опосредованное отношение.
Однако, давайте обо всем по порядку.
Бабе Маше на момент, когда в Лукашкино развернулись драматические события, о которых я хотел бы поведать, исполнилось уже шестьдесят с лишком. Несмотря на свои достойные годы, она сохранила следы простой, негромкой русской красоты – ладно сбитая, груболицая, обрамленная русыми, без единой сединки волосами, она плыла по улице и улыбалась миру своими ямочками на не потерявших молочную спелость щеках.
Под стать своей внешности была она богата каким-то внутренним смиренным благообразием, благолепием. Кроткая, работящая, покладистая. Не жена, а червонное золото.
Как бы в противовес своей бабке, мужик ее – дядя Миша – внешность имел заурядную – мозглявую, а нрав вздорный, склочный и где-то даже сволочной. И красоту души своей супруги если и ценил, то далеко не на первом месте, потому, что в первую очередь он уважал качество деревенского самогона, настоянного на еловых шишках, которым, к слову, тоже славилась щедрое на разных умельцев Лукашкино. Да так ценил, что дегустации его порой продолжались по паре недель кряду. Покладистая баба Маша смиренно ставила в чулан, куда он уходил в «навигацию», две огромные фляги самогона и три банки соленых огурцов, оставляла ведро для помоев и вешала снаружи большой амбарный замок. На тот случай, если «окаянному кровопивцу» вздумается побуянить.
А еще дядя Миша был изрядный лоботряс. Понятно, что лбом он тряс только тогда, когда с ним не приключались описанные выше обстоятельства, которые, впрочем, в деревнях происходят почти с каждым первым мужиком, ну разве кроме совсем уж болезных или праведных.
Таким образом, из всего известного нам о дяде Мише можно сделать нехитрый вывод, что баба Маша находилась в списке его приоритетов где-то на третьем почетном месте.
Впрочем, нет – даже на четвертом. Потому что была у дяди Миши еще одна слабость. В трезвое время жизни дядя Миша любил возиться со своим мопедом «Верховина», который перманентно находился у него в ремонте.
– Магнето есть у кого ненужное, не знаешь, а? – спрашивал он время от времени каждого встречного. – А то мое искру чо-то не дает. Вот поставлю новое магнето и на рыбалку на нем махну. На днях, наверное, поеду.
Понятно, что магнето в данном случае – это понятие собирательное. В зависимости от текущей потребности вместо магнето вполне могла быть головка цилиндра, ведущая шестерня или какая-нибудь храповая муфта.
А «на днях», оказавшись в компании селян, он снова бросал свой клич: – Ребят, может, у кого тросик газа завалялся лишний, а то у меня что-то лопнул? В райцентр на днях задумал ехать, а тут трос, итить его, возьми да и лопни.
Но никто так никогда и не видел дядю Мишу верхом на «Верховине», ни «на днях», ни «после дождичка в четверг», ни даже после «морковного заговенья» потому, что, несмотря на все его усилия, чудо-техника самостоятельно с места трогаться отказывалась. Но дядя Миша, беззаветно влюбленный в свой мопед, все равно не отчаивался и верил, что в один прекрасный день он оседлает верного коня, потом включит третью скорость и, дав полный газ, рванет на нем по утопающей среди подсолнухов проселочной дороге, в светлые заоблачные дали.
В свободное же от дегустаций и ремонта мопеда время он (куда деваться – не потопаешь, не полопаешь) помогал бабе Маше по хозяйству. Правда, той для этого приходилось проявлять чудеса терпения и дипломатии.
– Самый ядреный самогон, говорят, из картошки получается, – начинала она издалека, усаживаясь на любимого конька дяди Миши.
– Это точно, из Жуковского раннего выходит первый сорт, – охотно подхватывал тему дядя Миша. – Из Луговского тоже знатный продукт получается, только перегонять три раза надо.
– А чем тебе синеглазка не нравится? – развивала интригу баба Маша и потихоньку переводила разговор в нужное русло. – У нас в погребе шесть мешков такой лежит как раз. Доставать надо и сажать.
– Завтра достанем.
– Сегодня бы надо, – настаивала она. – А завтра уже сажать. Иначе хрен тебе по осени будет без редьки, а не самогон.
– Верно, Маня, – соглашался он. – Дело нужное. Завтра, значит, и достану. Прорастет покуда, а на той неделе посадим. Сейчас же, пожалуй, грамм двести того, что из Жуковского получилось, жахну. Разохотила ты меня. Нашарь-ка мне поллитровочку, не в службу.
– Тьфу ты, леший, – тихонько стонала баба Маши и, надев опорки, лезла в погреб за самогоном.
Где-то неделю спустя после того приснопамятного разговора баба Маша сидела на лавочке в палисаднике и, прислонив к уху переносной радиоприемник «Маяк», норовила поймать прогноз погоды. Сейчас для нее это было вполне актуальным занятием, ибо вокруг Лукашкино плотной стеной сразу со всех четырех сторон света сгущались свинцовые тучи.
