— П-простите, — сглатываю натужно. Я не знаю, что сказать.
— Ты для него детонатор. Случись что… я его не соберу.
— Я пойду, — вырываюсь из плена и, путаясь в ногах и одеяле, все же иду в коридор, правда, получается плохо, от слова «совсем». Словно пьяная, а пол так и мечтает напасть. Благо стены хоть и ускользающие, но довольно твердые, жаль, не имеют выступов, как тренировочные в школах по скалолазанию. Наверх бы, конечно, вряд ли смогла поползти, но было бы значительно проще двигаться вперед.
Скверно. Когда просыпалась до этого момента, просветление и выздоровление маячило гораздо ближе, нежели сейчас.
Видимо, антибиотики реально помогали, а недополучив вечернюю дозу, организм опять раскисает.
Я даже почти одолеваю коридор, в конце которого вижу размытую фигуру огромного мужчины. Он словно заслонка — не позволяет парням, которые выглядывают из-за угла, покинуть место изоляции, как понимаю — от меня и Шувалова старшего.
По стеночке. Шаг за шагом… С недолгими остановками. Но на подступе к кухне силы покидают, и я с гулким шелестом одеяла и шлепком тела, ухаю на пол.
Нужно отдать должное, ко мне тотчас бросается Спартак с Шуваловым младшим — отпихивают амбала, который на меня взирает совершенно безлико. Упала тля, ну и пусть валяется, к тому же команды от начальства «кидаться на выручку» не звучало. Впрочем, спасибо, как и приказа «добить»!
— Ир, ты чего? — склоняется Ленька. — Плохо? — заглядывает в глаза, по щекам хлопает слегка. — Бл***! Говорил же… слаба. Тебе постельный режим требуется!
Неопределенно киваю.
— И куда это ты собралась? — сидя на корточках и прикрывая мои голые ноги, возмущенно пыхтит Родион.
— Разве не видно, — рядом раздается колючий голос Евгения Петровича, — домой опаздывает. Ползет, спешит… Помогли бы девушке. Что ты так на меня смотришь? — зло кидает младшему, поднявшемуся на ноги и в упор рассматривающего старшего. — Лучше бы вещи ее собрал, — толкает в плечо Шумахера.
— Иди ты, — бурчит парень, спиной ударившись в стену.
— Хороша благодарность, — дерзко ворчит Спартак, подхватывая меня на руки. — Это за то, что она Шуму сдохнуть не дала?
Я бы вмешалась в разговор, да пока с мыслями не соберусь никак. Глупо перевожу взгляд с одного на другого, и цепляюсь за реальность, мечтающую ускользнуть.
— Парень, ты случаем не попутал ничего? — смурнеет Евгений Петрович, останавливаясь рядом с братом.
— Нет! — рычит Леня, с презрением окидывая взглядом парочку таких не похожих и в то же время неуловимо схожих мужчин. Только глаза… У них глаза один в один. В остальном разные, как инь и янь. — Если бы не Иришка, ваш бы…
— Она его за дурью отправила! — властным тоном отчитывает меня и Леню Шувалов старший.
— И что это значит?! — негодует Спартак. Он всегда готов бороться с недоказуемыми предъявами, — хоть и очевидными, — и с пеной у рта отстаивать невиновность, если нет неопровержимого подтверждения обратному. И как понимаю, покупка наркотических средств у него никак не состыкуется с приемом этих самых средств. Отчасти он прав, но… так… размыто и сомнительно.
— Смотрю на тебя, и в голове конвульсивно мысль долбится, реально ли ты тот самый гений, который не позволил моему младшему сдохнуть? — рассуждает Евгений Петрович ровно, спокойно, будто редкие чашки по полочкам расставляет. — Ну нельзя же быть таким тупым и одаренным одновременно!
— А вы точно Шувалов Евгений Петрович, старший брат торчка, из-за которого Иришка попала под ливень, а потом так промерзла, что чуть от простуды не умерла?
— Лень, — ладошкой в щеку Спартака надавливаю, требуя повернуть к себе голову, — не надо. Это глупо и странно. Меня… Только домой не стоит… К Анютке…
— Никуда она не поедет! — шагает к нам Шумахер, с ненавистью уставляясь на брата и даже свободной рукой взмахивает, будто избавляется от цепкого хвата. — Она будет здесь жить, сколько потребуется!
— Она тянет тебя на дно! — чеканит зло старший. — Вон, уже дурь какую-то выискиваешь по городу!
— Я сам там давно плаваю, — нервно чешет нос Шувалов младший. — И не тебе мне указывать, что делать и с кем.
— То есть, когда ты подыхаешь, — морозит спокойствием Евгений Петрович, — мне позволительно тебя из дерьма вытаскивать, а когда бодрячком носишься — в сторонке ждать очередного дерьмокупания? Ну и деньжат подкидывать на очередные твои закидоны.
— Да ты вообще можешь на меня внимания не обращать! — с напускной веселостью отмахивается Родион, но видно, что горячится. Словно маленький мальчик, у которого накипели обиды. Он вспыхивает и решается на признание. — Как после смерти родителей. Бизнес свой строй. Разборки, терки, бабло, клуб, а я сам как-нибудь!..
Вот реально его претензии мне кажутся такими мелкими, но вижу… насколько они ощутимы для парня. Родион — обиженный мальчик. Вырасти вырос, а повзрослеть так и не успел.
Старший Шувалов еще сильнее мрачнеет. Поджимает губы, желваки натягивают скулы, в глазах непередаваемый холод:
