– Тугаева мы все прекрасно знаем. Сволочь высокой пробы, – начинаю я, поглядывая на притихших коллег. – Он в Чечне боевикам и вертолеты продавал, и «Грады»… Да и сейчас в предвыборной борьбе на бандитов опирается. Чеченские полевые командиры и местные ваххабиты ездят по русскоязычным районам и запугивают людей, чтоб голосовали за Тугаева. За ним стоят мусульманские экстремистские организации. Это новый Джохар Дудаев. Он начнет гражданскую войну. Будет вторая Чечня.
– Откуда вы знаете? – вставляет вечно сомневающийся замредактора.
– Собкоры из центральных газет рассказывали, – пытаюсь рассеять его сомнения, хотя информацию мне подкинули знакомые ребята из спецслужб. – Тугаев на встречах с избирателями говорит, что Россия – банкрот, фактически ее больше не существует, ориентироваться нужно на Турцию, Международный исламский банк и так далее. В общем, позиция ясная как божий день. Считаю, по Тугаеву нужно нанести точечный удар.
– Вот ты и наноси, – вставляет редактор. – Ты у нас рулишь общественными проблемами, околополитические дела – твоя сфера. Пиши!
– У Тугаева связи в Минобороны и Генштабе. К тому же он до сих пор в кадрах: то ли советник, то ли инспектор, – осторожно говорит замредактора, глядя в стол и теребя авторучку. – Нас раздавят за антитугаевскую публикацию.
– Ну, раздавят не нас, а лично меня, – вздыхает редактор и трет наморщенный лоб.
Повисает тишина. Редколлегия скрипит стульями и прокашливается.
– Цену Тугаеву знает весь округ. Тут все офицеры Чечню прошли. Подавляющее большинство этого иуду терпеть не может, – говорит шеф, посматривая на свои телефоны. – То же самое и в Москве… Нельзя нам молчать.
– Да, да, – закивало несколько человек.
– Не бойтесь. Все фитили я отгребу. Пиши, Андрей, – взгляд в мою сторону. – Вопросов нет?.. Свободны! – И закурил…
За три дня я перелопатил центральные газеты и Интернет с компроматом на Тугаева, перечитал все публикации про незаконные дома и дачи, про торговлю оружием, про коммерческую деятельность самого генерала и его семьи и выдал на стол шефу убойную статью «Иуда в лампасах».
Редактор выкурил три сигареты, пока читал, и поднял на меня глаза, полные тревоги.
– Это ужас, – сказал он тихо. – Волосы дыбом встают… Может, поставишь псевдоним?
– Да мой псевдоним знают не меньше чем фамилию. Да и стиль знают. Специалисты в предвыборном штабе вычислят это запросто. Ты о себе лучше подумай…
– Ну, не знаю, – вздыхает шеф и делает морщину меж бровей. – Если нас не убьют, все остальное – ерунда.
– Да ладно, – машу рукой. – Мы с тобой и так в числе злейших врагов чеченского народа. Не убили же, как видишь… Вот снять тебя могут.
– Своих я не боюсь. Отбрешусь как-нибудь. Статью надо давать. Но для начала ты свяжись с конкурентами Тугаева по предвыборной борьбе, пусть закупят дополнительный тираж для республики.
– С кем конкретно связаться? – спрашиваю. – Там пять человек в «забеге» участвуют.
– С кем хочешь. Главное, чтобы побольше народа узнало, кто есть ху…
Через несколько дней в кипящую выборами республику ушло 100 тысяч экземпляров нашей газеты со статьей «Иуда в лампасах», и телефоны у шефа раскалились. Он сидел в кресле, как на пороховой бочке. А еще через пять дней после выхода номера позвонил Казарин. Это было в конце сентября. Но впервые Казарин возник из небытия три месяца до того – еще в июне…
Пять лет назад в автокатастрофе погибла моя жена, и теперь меня считают опытным в похоронных делах. Это заблуждение. Пять лет назад я был в полуобморочном состоянии и почти ничего не помню. Тем не менее редактор вызвал меня, исходя из этих заблуждений. К нему приехал однокашник из Москвы и попросил помочь поставить памятник на могиле бабушки. Бабушка давно лежит на нашем городском кладбище под сгнившим крестом и терзает душу однокашника моего шефа.
Я вошел в кабинет главного, еще не зная причины вызова, и вытаращил глаза от удивления.
– Узнаешь? – улыбнулся мне шеф.
– Саня! Казарин! – Мы сцепились в объятиях.
Я помнил его по училищу. Наш факультет военной журналистики был небольшой – всего человек двести курсантов. Даже спустя многие годы мы узнаем друг друга и кидаемся в объятия, как родные.
– Понимаешь, Андрей, я тут подгадал к вам командировочку, – упал в кресло Казарин, и усы его обвисли.
Он рассказывал про заросшую сорняком бабушку и одинокую тетку, доживающую век в развалившемся доме в Нахаловке – трущобном районе Ростова-на-Дону. А я слушал и вспоминал, как он совершал вечерний туалет в нашей училищной казарме.
Мы жили на одном этаже – наш первый курс и его третий. Я стоял дневальным у тумбочки, а Саша Казарин – абсолютно голый, если не считать резиновых тапочек-вьетнамок, медленно шел с полотенцем в руке в умывальник, шокируя бледной задницей одуревших от военной дисциплины тонкошеих первокурсников.
Он мылся долго и тщательно, окатывая себя холодной водой. После отбоя я со шваброй гонял по умывальнику мыльные волны в водосток, а Сашка, не прикрывая гениталий, курил у окна и глядел на меня, суетящегося с тряпкой, мудрыми серыми глазами.
