Дали Серёжке отпуск, уехали домой. Смотрю – у него со здоровьем совсем неладно: острая боль, как повернётся. Поехали к врачам, рентген сделали. Оказалось, что у него два ребра сломаны! Рассказал, что его свои же солдаты били, москвичи, заставляли стирать их грязные носки и портянки, отказывался, вот и били. Так весь отпуск и ушёл на лечение. Съездила в военкомат, к прокурору, попросила по состоянию здоровья перевести его в другую часть.
А через две недели он опять в Чечне оказался. Потом рассказывал, что за ним тогда из его старой части приехал лейтенант, пьяный, наручниками связал его с другим солдатом, в аэропорт – и самолётом в Грозный, это летом девяносто шестого. Привезли в часть. Они спросили лейтенанта, что им делать. «Пока, – говорит, – свободны, можно осмотреться на территории части». Всех позвали на обед, солдаты ушли, а у него и друга котелков не было, присели покурить за гаражами. Из оврага подошли трое… Оказались чеченцами. Автоматы наставили, повели к дороге, посадили в машину. Я вот всё думаю, – продолжила Вера, – как такое могло быть? Совсем рядом одни солдаты котелки ложками скребут, и тут же вражеские разведчики у самой части ходят…
– Ничего удивительного, – ответил Иван и с горечью вспомнил давнюю армейскую поговорку: «Пока в Красной армии бардак, она непобедима…»
– В общем, привезли его в какое-то село, – продолжала Вера. – Старик-чеченец запер Серёжку в сарай. Не понравится, как работаешь, били. Кормили один раз в день. Скотину, за которой сына заставляли ухаживать, кормили два раза. Вот уже и мир заключили с бандитами, а от Сергея ни весточки. Пока эти двое чеченцев не пришли… Приехала в Кизляр, стою на вокзале, подошёл мужчина, спросил фамилию. Потом повёл к машине. Там двое мужчин сидят и – узнала по глазам – сын. Деньги чеченцам отдала, получила сына. Старалась не заплакать… В поезде наревелась… А когда дома Серёжку врач осмотрел, был потрясён: у него на теле совсем не было мышц. Похож был на маленького динозаврика из музея – одни позвонки и косточки, как-то видела по телевизору…
«Интересно, – подумал Иван, – если бы Лев Толстой оказался в нашем времени и узнал об этой истории, то продолжал бы исповедовать свою теорию непротивления злу насилием или попросил бы немедленно дать ему автомат Калашникова?..»
– Где он сейчас?
– В Северодвинске, на заводе работает, – ответила Вера.
«А ведь если бы я на тебе тогда женился, Серёжка был бы моим сыном…» – с ужасом подумал Иван.
Домой Иван пришёл под утро. Мать не спала.
– Где был-то? – спросила.
– Со своей любовью, мама, был…
– Да ведь ты же женатый, Ваня…
– Да мы так, мама, посидели… – ответил, едва сдерживая вдруг подступившие спазмы в горле.
Иван побыл дома ещё два дня, отоспавшись досыта и напарившись в бане на полгода вперёд, а на третий, оставив мать на её младшую сестру, такую же старушку, но покрепче здоровьем, поехал в город.
Поднялся на машине в горку. Слева, у церкви, копошился народ. Иван остановил машину, пригляделся – несколько женщин и мужиков выносили из церкви старые доски.
Подошёл Иван Григорьевич.
– Что тут у вас? – спросил Потёмкин.
– Субботник, – ответил Иван Григорьевич. – Разобрали старые полы.
Церковь стояла в строительных лесах. Ремонт её затеяли несколько лет назад, но дело шло медленно: пожертвований, хоть и собирали их всем здешним миром, прибывало мало.
«Ну и народ же у нас, – подумал Иван. – Школу закрыли – даром, медпункт тоже, колхоз довели до ручки, считай, что развалили, земля хрен знает у кого сейчас, вроде как у какого-то банка в закладе – и никаких митингов. А на восстановление церкви своих же денег и трудов не жаль… И ведь кто работает? Все эти старушки, бывшие доярки, телятницы, были когда-то комсомолками».
– Иван Григорьевич, всё забываю спросить: у нас здесь остались коммунисты?
– Настоящих-то, чтобы без подмеса, никогда, пожалуй, и не было, – ответил тот. – Разве что твой дед по матери – вот это честнейший был человек, никогда себя не жалел, так он был беспартийным. Потому что выпить любил…
– Но ведь была же в колхозе парторганизация! Куда все подевались-то?
– Была, да сплыла… Как и не было… Как Советский Союз распался, так и партия с ним исчезла у нас…
«Беспартийный коммунист…» – подумал Иван и вспомнил своего второго деда – Константина Афанасьевича. До войны он работал секретарём сельсовета, воевал в блокадном Ленинграде. После войны пожил недолго: как-то выпил с устатку после работы и заснул навечно на лавочке у магазина сельпо.
– Вы же понимаете, что эту церковь восстанавливать придётся много лет и денег нужны миллионы, – сказал Иван. – А кто и как будет восстанавливать фрески на стенах?
– Понимаем… А куда нам торопиться-то? Главное, начали, а начин дороже дела, – ответил Иван Григорьевич. – Теперь у нас есть цель в жизни.
«Моя бы воля, – подумал Потёмкин, – так вместо древних святых на этих фресках изобразил бы лица солдат-земляков, погибших на фронтах, их вдов, поднимавших детей-сирот. Вот они-то – настоящие святые и, главное, свои…»
