Иван вспомнил, как Рыжов просил у него «Муху» и подумал: «В этом городе одной „Мухой“ не обойтись».
В машине опять заработала рация: «На улице Макарова ограблена квартира… Двое в масках… По Московскому шоссе из города мчится „Газель“ на большой скорости и якобы без тормозов…»
– Не устал ещё? – спросил капитан у Потёмкина.
– Да как тебе сказать… Не устал, но…
– Понял. Поехали домой, – сказал капитан.
Ехали молча. Потёмкин прокручивал в памяти увиденные за день сцены, и ему становилось не по себе оттого, что такое сегодня можно увидеть в каждом городе России. «Что-то надо делать… – подумал он. – Такое не может продолжаться долго: страна не выдержит».
– Нет, на войне всё же легче, – сказал Иван. – Там враг впереди, и его можно убивать сразу.
– На завтра у тебя какие планы? – спросил его капитан.
– Да в общем-то никаких: ехать мне послезавтра утром. А что, ещё предложишь куда-то съездить?
– Хочешь побывать в женской колонии? Завтра я за тобой заеду, к девяти. Мне приказано прокурора нашего туда сопровождать: амнистию будет проводить.
Ивану очень хотелось последний день побыть дома, поиграть с дочерью, но отказать Олегу он не смог.
Ленка встретила его неприветливо:
– Пошёл пиво пить и пропал на весь день! – Принюхалась: – Трезвый? У женщины был?
– У женщины, и звать её Россия, – грустно ответил Иван.
Он вспомнил женщин, которых видел сегодня. Прошёл к спавшей дочке, посмотрел, как она спит – с умным видом, словно что-то рассказывает во сне, – поправил одеяло и пошёл спать.
Утром, около девяти, Иван Потёмкин услышал звонок в дверь. Открыл – в дверях Олег.
– Готов? Документ какой-нибудь захвати… Я в машине…
Заехали за прокурором, тот представился просто – Геннадий Петрович – и ничуть не удивился, что с ними в колонию пойдёт совершенно посторонний человек.
«Наверное, договорились заранее, – догадался Иван. И впервые задумался: – Какие-то у этого Олега на меня планы… Неужели действительно так хочет, чтобы я перешёл работать в милицию? Значит, у них с кадрами совсем хреново…»
– Только за этими каменными заборами с колючей проволокой искупают свои грехи более двух тысяч женщин, – сказал прокурор Потёмкину, когда они подъехали к колонии. – От сопливых девчонок-«хулиганочек» до восьмидесятидвухлетней бабушки, осуждённой за убийство.
– Господи, как сумела-то? – не удержался спросить Иван.
– Дедушку пьяного поленом, – ответил прокурор. – Достал он её.
– И что, обязательно надо было её сажать?
– Так у ней уже было две судимости… Пришлось – закон такой.
У входа их встретил начальник колонии – пожилой, но подтянутый и крепкий полковник. Поздоровались. Чувствовалось, что прокурор и начальник колонии знакомы давно и близко.
– Я эти ёлочки, когда сюда служить пришёл, сам сажал, за макушку их, маленьких, держал, – показал полковник на огромные деревья у входа в зону. Глаза его потеплели.
«Какой нежный, надо же – „маленьких“… – подумал Потёмкин. – Словно и не на зоне служит, а в детском саду воспитателем…»
Проход в зону с прокурором оказался не сложней, чем в магазин. Резкий звонок сигнализации – и проходи, вот и зона. Потёмкину прежде, естественно, в таких учреждениях бывать не доводилось, и он с интересом оглядывал зарешеченные корпуса, из окон которых с любопытством смотрели молодые женщины в серых фуфайках.
– Отпустили мы хулиганочек, сорок семь человек. Мошенницы идут на свободу, – рассказывал Потёмкину по дороге начальник колонии. – Видимо, Госдума заинтересована в том, чтобы такая категория людей ушла на свободу. А вот те, кого надо было бы освобождать, кто за мелкие кражи, они, к сожалению, останутся.
«Почему он это мне говорит? – не понял Иван. – Словно я начальник какой-нибудь…»
– А старушка восьмидесятидвухлетняя будет сидеть. Потому что дедушку своего убила, алкоголика, – продолжал полковник.
– Ну а будь ваша воля, сколько бы вы отпустили из своей колонии? – спросил Иван у начальника колонии.
– Не четыре процента, как предусмотрено этой амнистией, а двадцать – двадцать пять с чистой совестью, будучи уверенным, что подавляющее большинство из них никогда сюда не вернутся. Четыре процента от такой массы людей – разве это амнистия!
Зашли в казарму. Койки в два яруса, возле них на табуретках смирно, сложив руки на коленях, сидели несколько десятков женщин. Потёмкин заметил, что все женщины-осуждённые одеты в свои платья.
Начальник колонии, словно перехватив его взгляд, сказал:
– Это только потому, что у государства нет средств на казённую форму.
Некоторые женщины были с макияжем, хотя форсить здесь вроде бы не перед кем.
– Это для себя, – сказала одна из женщин, – чтобы не опускаться. Посмотришь на себя в зеркало, и сразу другое настроение.
– Интересно, а кто вы по профессии? – спросил её Потёмкин.
– Я парикмахер, – ответила молодая женщина. – У нас здесь и бухгалтер есть, завхоз, художница по хохломской росписи, воспитатель детского сада.
– У нас и доярки есть, телятницы, гусятницы, – с гордостью добавила одна из женщин.
– Многие хорошо поют, – стал расхваливать своих подопечных начальник колонии, – даже романсы, играют, танцуют. Одна пишет прекрасные стихи.
