– Он в тысяча девятьсот семьдесят четвёртом году был виновником гибели моего отца, – сказал парень. – А в этот день умерла и моя мама…
– Домой! – быстро принимает решение прокурор.
Очередного кандидата на амнистию, щуплого мужчину, прокурор с недоверием спросил:
– Неужели ты один двоих милиционеров разогнал? «Поленом и лопатой», – процитировал он из его следственного дела.
– Пьяным был, не помню ничего, – ответил мужчина. И вдруг тихо добавил: – Жену у меня убили, пока здесь сижу… Детям, внукам и правнукам накажу, чтобы не вступали в конфликт с законом.
«Да, сколько же мужиков сидят здесь по собственной глупости, по пьянке…» – подумал Потёмкин.
Или – ещё смешней.
– За поджог, – рассказал сорокалетний мужчина. – С женой поскандалил и поджёг квартиру. Сам и тушил, пока сознание не потерял. Жена простила…
Но всё равно пришлось отдохнуть на нарах и на казённых харчах несколько месяцев.
Ещё один – почти чеховский персонаж: похитил шестьдесят метров провода, выручил за него шестьдесят рублей. А потом полтора года размышлял о бренности бытия в душной камере.
– Прямо завтра освободят? – не поверил этот «персонаж».
– Сиди ещё, если нравится, – ответил ему прокурор.
Когда они вышли за проволоку, прокурор сказал Потёмкину:
– По этой колоритной публике не стоит делать выводы, что в СИЗО и в колониях люди сидят за пустяки и почти все здесь достойны выйти на свободу по амнистии. Это далеко не так. Большинство обитателей колоний – изощрённые жулики, на которых пробу ставить негде, убийцы, воры и грабители, и на амнистию они не рассчитывают даже в глубине души. Амнистия прежде всего для тех, кто ещё сможет жить по-человечески.
– Геннадий Петрович, не знаю, что вам рассказал обо мне капитан Соломин, но я, в общем-то, оказался с вами сегодня совершенно случайно. Я завтра в Чечню улетаю, воевать.
– Да-да, я знаю… Олег мне говорил. Вы извините, что, наверное, день со мной напрасно потратили.
– Ну что вы… Было очень интересно. Я этого никогда не видел, такой России.
И подумал: «И за эту Россию придётся воевать…»
Потёмкину на аэродроме «Чкаловский» удалось сесть в транспортный Ил-62, который вместе с пополнением вёз в Чечню гуманитарку: в фирменных пакетах какого-то банка – тельняшка, шапочка, шоколад, сигареты, письменные принадлежности. Несколько коробок с книгами. Иван посмотрел на надписи – «Флибустьеры» и «Ночь в Лиссабоне».
«Охренели, что ли?.. – подумал Иван. – Лучше бы туалетную бумагу положили. Неужели не понимают, что все эти книги солдаты, не читая, раздерут на подтирку?..»
Лётчик, закрывая дверь самолёта, привычно проинструктировал:
– Попрошу не курить, пить мелкими глотками и не совращать экипаж.
Через несколько часов майор Потёмкин был уже в Моздоке.
В Моздоке коробки с гуманитаркой, пока не пришли машины из группировки, на ночь перегрузили на склад мотострелкового полка. Сопровождавший груз седой полковник построил взвод молодых солдат, закончивших таскать из самолёта коробки.
– А теперь покажите, что вы украли. Расстегнуть ремни!
Из строя на землю посыпались пачки сигарет, конфеты, пряники, зубные щётки. Несколько человек ухитрились украсть из коробок фотоаппараты и радиоприёмники.
– А ты что стоишь, как беременный Буратино?! – заорал полковник на солдата, стоявшего в строю как баба на последнем месяце беременности.
На землю, когда он расстегнул ремень, посыпались банки с тушёнкой. Полковник заставил сосчитать – двадцать четыре.
– Откуда родом? – спросил его полковник.
– Земляк Ельцина.
– У своих же товарищей воруете… Такие вот дети криминальной России… – вздохнул полковник и посмотрел на Потёмкина. – Как это ни горько признать, но часть гуманитарной помощи при перегрузке разворовывается солдатами тыловых частей.
Иван не знал, что и сказать… Таких картинок из жизни армии он ещё не видел. Пожалел, что не додумался наблюдать, как шла разгрузка этой гуманитарки…
В Моздоке, пока ждали колонну из группировки, просидели целый день. Рядом с Потёмкиным сидели три женщины, ехавшие в одну из бригад внутренних войск, и он невольно прислушался к их разговору.
– После третьей командировки в той кампании я у себя нашла трёх вшей, после четвёртой – сразу четырёх. Интересно, сколько будет после этой… – со вздохом сказала одна.
– И в плен страшно, и себя убить – тоже страшно… Хорошо ещё, если заставят овец в горах пасти. А если попадёшь в банду, одна на полсотни мужиков… – грустно сказала вторая.
– А много ли у вас женщин в бригаде? – спросил Иван.
– Да процентов семь личного состава, – ответила молодая брюнетка в ладно сидевшей военной форме. – Санинструкторы, писари, делопроизводители различных служб. Есть такие, кто уже по восемь раз бывал в командировках. Есть матери-одиночки, у одной – четверо детей. А что делать? Детей поднимать надо, а в больнице медсестра получает всего ничего…
– А вы кем раньше работали? – спросил Потёмкин.
– В морозильнике, трупы по полкам раскладывала, – простодушно ответила девушка.
Иван невольно крякнул. И вспомнил, как он с майором Квасовым ездил бальзамировать умершую старушку. «Покойник драться не полезет…»
