— Это нам точно сегодня не понадобится, — не сомневается Зарецкий, нащупывая бесполезные тесёмочки, и связывает мои руки тем, что трусиками назвать язык не поворачивается.
Глаза немного привыкли к темноте, но я скорее слышу, чем вижу, как с шелестом ремень покидает джинсы Зарецкого.
— Пусти! — громко шепчу я, уже нарисовав в своём воображении ужасов.
А Зарецкий просовывает ремень между связанными запястьями и делает из него петлю.
Панихидой по моей невинности звучит щелчок пряжки, которая застёгивается на перекладине на изголовье кровати.
— Ты что? — начинаю я волноваться всерьёз. — Даже не думай! Мы так не договаривались!
До этой секунды я пребывала в заблуждении, что могу в любой момент прекратить, что-то сейчас мне кажется, что с меня снимут не только ответственность, но и трусишки, за которые я планировала держаться, как за знамя.
— Это бонус, — нагло отвечает Андрей и подло включает тусклое бра над моей головой.
Тусклое-то оно тусклое, но пятна света хватает, чтобы я почувствовала себя словно в свете софитов.
Что он творит?
Ну, в конце концов, не станет же он меня насиловать?
Я же могу наплевать на конспирацию и позвать на помощь!
Кошмар в том, что мне не страшно. Разве что немного стыдно, неловко, ну и вообще… Если бы я страдала от своей затянувшейся невинности, случайный секс с тем, кто реально возбуждает, был бы выходом, но это же мой БОСС!
Может, если признаться Зарецкому, что я девственница, он оставит свою дурацкую идею? Но я не могу себя заставить это сказать. Это вроде как признать, что я никому до сих пор не понадобилась. Мне должно быть наплевать, что там думает Андрей, но почему-то не наплевать.
И этот диссонанс меня злит.
— Да слезь же с меня! — отталкиваю я Зарецкого, и он неожиданно слушается, только поднявшись с кровати, он тащит мой сарафан за подол. Расстёгнутая одежда послушно сползает с моего тела.
Увы, со связанными руками не особо-то и подёргаешься.
Теперь я могу только лягаться, но это в теории.
И я почти смиряюсь с тем, что сейчас произойдёт, но у Андрея другие планы.
С запоздалой стыдливостью я мучительно переживаю то, как призывно выставлена моя грудь, увенчанная бесстыже торчащими сосками, на которые, словно издеваясь, падает свет от бра, подчёркивая матовый блеск бледной кожи.
Я пытаюсь отползти от освещённого участки постели, но, подозреваю, что таким образом добавляю лишь пикантности зрелищу.
Но Зарецкому мало этого.
Босс хочет шоу.
Когда я вижу, как он из-под подушки достаёт заранее приготовленную ночнушку, я по глупости не возражаю. Мысль моя проста: дырявенькая одежонка лучше, чем никакой. Правда, не очень понятно, как Андрей будет её на меня напяливать, руки-то у меня привязаны к кровати.
И тут я осознаю, почему Зарецкий, собственно, босс.
Походу, пока я провожала гостей, искала пути отступления и прятала голову в песок, надеясь и рыбку съесть, и на член не сесть, генеральный всё продумал.
Всё предусмотрел.
Стратег, чёртов!
Оказывается, ткань сорочки ничем не отличается от старой бабушкиной авоськи, в которой она до последнего хранила лук, и растягивается эта крупная сетка достаточно для того, чтобы надеть её на меня снизу.
И Андрей, пользуясь тем, что я по жизни тормоз, так и поступает.
Пока я хлопаю глазами, не чуя подставы, продевает мои ноги в подол, а потом медленно, очень медленно начинает раскатывать по мне дьявольскую сетку.
И кажется, его интересует не конечный результат, а процесс.
Так меня ещё никогда не одевали.
— Пошутили и хватит. Давай я извинюсь, если сделала что-то не так… — торгуюсь я, осознав, что дело пахнет керосином. От того, что творит Андрей, мне становится очень жарко, очень влажно и почти невозможно дышать.
Но мои слова полностью игнорируются.
Зарецкий даже не смотрит мне в лицо, он медленно растягивает по мне сетчатое безобразие, любуясь в неярком свете тем, как эластичные шнуры, повинуясь его рукам, слегка впиваются в моё тело.
Когда ему кажется, что ткань застряла на моих бёдрах, он, недолго думая, склоняется надо мной и, обдавая горячим дыханием, впитывающимся прямо в нутро, подцепляет сетку зубами и подтягивает её, не отказывая себе в удовольствии провести языком по коже.
Колени начинают дрожать, но самый ужас начинается, когда таким же способом тряпку надевают мне на живот.
А потом на грудь.
Я бы и подумать не могла, что это на меня так повлияет.
Зарецкий ещё не прикоснулся ко мне там внизу, а я чувствую, что мои родные трусики уже мокрые.
Андрей ладонями расправляет этот невод на груди, не забывая сминать отяжелевшие полушария.
Закончив самое развратное в моей жизни одевание, Зарецкий берёт с прикроватной тумбочки мои очки, которые он, видимо, вытащил из моей сумки, и аккуратно на меня надевает.
Поднявшись с постели и неспешно раздеваясь, Андрей пожирает меня глазами, упивается этой картиной. Кажется, будто он не понимает, до какого состояния меня довёл, потому что всё, что он делал — он делал для себя, для своего удовольствия.
Избавившись от одежды полностью, Зарецкий вгоняет меня в трепет.
