Он был из плеяды тех мудрецов, любовников, стариков, священников, меланхоликов, — всех тех, кто, так или иначе,
Тоска по идеалу соединялась в нем с чувством недостижимости никаких идеалов. У каждого человека в один прискорбный день счастье оказывается позади. У большинства это происходит на излете, у некоторых — с этого начинается жизнь сознания. Таков наш Климакус.
Его творчество — наглядный пример шопенгауэровской или фрейдовской сублимации: либидо вытесняется творчеством по мере убывания физической витальности и отречения от Регины: «…Разочарованное отречение от общения с противоположным полом неизбежно побуждали его к неутомимой деятельности в художественной сфере, к своего рода сублимации, благодаря которой он только и мог сохранять душевное спокойствие».
Но «вытеснение» Сёрена Киркегора было шире борьбы с либидо. Его интерес к истории Авраама и Исаака подогревался отношением с отцом: жертва сыном — прямое воспроизведение отношений Сёрена с собственным отцом, пожертвовавшим счастьем ребенка во имя собственного фанатизма. Впрочем, и здесь присутствуют отношения с Региной, счастьем которой теперь жертвует он сам, исходя из выстраданности своей веры.
Он полагал, что смертным не постичь его тайну, так тщательно она укрыта. Он исхитрялся, как мог, чтобы скрыть ее, но безрезультатно. Тайна каждого в том, что он — человек.
Я встречал людей, которые так долго играли в прятки, что наконец дошли до безумия и начали навязывать другим свои мысли так же назойливо, как прежде тщательно скрывали их.
Кто не может уверовать в действительности, тот может создать веру в собственном размышлении, сказал о нем Карл Ясперс.
Киркегор — это не личная драма, это драма индивидуальности в эпоху масс. Вот почему она безысходна.
Читатель! Раствори душу! Открой сердце! Отбрось рассудочность! Вживись! Вживись в горячечную трагичность обнаженных нервов, в чужую скорбь, скорбящую о скорби — своей и чужой, в непреодолимую закрытость миру и в высочайшую духовность — в травимого и затравленного всеми эпохами изгоя. Вживись! И да воздастся… Но кто способен?..
Киркегор был человеком, может быть, впервые с такой остротой ощутившим безмерность абсурда, для других отсутствующего, странность существующих порядков, курьезность законов, диковинность нравов — всё, с чем мирно уживается масса других, в среду которых всесильный Бог забросил его жить и страдать.
Киркегор, Шопенгауэр, Гоголь, Достоевский, Ницше символизировали собой кризис утопии и Просвещения с их лозунгом «всеобщее счастье — единственная человеческая страсть». Киркегор — это персонализированная реакция человека на всеобщность, тотальность, просвещенность, разумность, логичность, рациональность… Одним из первых он предчувствовал кошмары тоталитарности — вторичную, замещающую, внушенную и вместе с тем спонтанную агрессивность человека, отождествившегося с массой, системой, идеологией. В сущности, он предвидел ужасы отсутствия иммунитета к внушению, утраты личностности и неповторимости, предсказал массовое насилие и грядущее «сверхчеловечество» в виде коммунизма и фашизма.
В «Или… или» прежде всего бросается в глаза или-или самого Киркегора: то его глубочайшая и остроумнейшая мысль (сколько великолепного ума, скажет Т. Манн), то порывы меланхолии, то необузданный восторг, то демонический мистицизм, то рассудочность, то пассивность, то вызов. Да, он непоследователен: гений говорит одно, характер — другое, но и то и другое чаще всего великолепно!
Его трагедия — невозможность примирить Этика с Эстетиком: ему неведомо, что Истина еще не есть Добро или Красота, что Добро еще не есть Истина и что Красота еще не есть Истина и Доброта.
Обрисовывая в первой части книги контуры философии наслаждения и во второй — этическую доктрину, он не просто бросал вызов жизни, но предлагал читателю выбор: или… или. Он не верил, что человек может существовать сразу как этик и как эстетик: или… или.
Эта альтернатива предполагает, с одной стороны, необходимость выбора между эстетизмом и этичностью, преодолеваемого обретением веры, и, с другой, — радикальное различение добра и зла, преодолеваемое абсолютной этичностью индивида, ответственного перед самим собой и Богом.
В сущности, такое «или… или» почти не оставляет места ни выбору, ни свободе; это та же свобода категорического императива, где человеку дается право «выбирать» выбранное Кантом.
