Нет, он не был безумцем: просто его страдания граничили с безумием. Чего только не находили у него падкие до сенсации злопыхатели: маниакально-депрессивный психоз, шизофрения, эпилепсия, эдипов комплекс, нарциссизм, мазохизм, бессознательный гомосексуализм, но почему-то никто не обнаружил глубину его душевной боли. Никто не обратил внимание на то, что мерзавцы и негодяи всегда психически здоровы. «Это подлый, развращенный, злополучный мир, приспособленный лишь для мерзавцев и негодяев».
Томпсон: «В болезненности Киркегора мы находим общечеловеческое».
Гюсдорф: «Киркегор, возможно, был болен, но ведь и все мы таковы».
Я смотрю на его выполненный тушью портрет, на его облик, глаза, лоб: такие, как он, рождены, чтобы страдать. Комплексы, депрессии, мании неотделимы от ажурно-хрупких душ, которые не могут помутнеть, — они способны лишь разбиться.
Да, это был больной человек: агрессивная вспышка на похоронах епископа Мюнстера, отказ от Регины, вся его жизнь подтверждают это, но жить психически здоровым и не реагировать на расстрелы, на репрессии, на отравление людей газами — не это ли самый страшный недуг?
(Когда общество страдает паранойей, возможно, только его шизофреники более-менее нормальны. Свидетельство тому — правда, которую они швыряют в глаза такому обществу!)
И все же он был счастлив, он стал тем, кем хотел стать, он стал-таки мучеником. Ибо кто счастливейший, кроме несчастнейшего, и кто — несчастнейший, как не счастливейший, и что такое жизнь, как не безумие, и вера, как не сумасшествие, и надежда, как не отсрочка удара на плахе…
Возможно, он искал мученичества. В мыслях он видел себя пригвожденным к кресту. Он жаждал поднять или вразумить мир, но надорвался под бременем; его душа не была раздавлена, не была уничтожена, она была разбита, его дух был надорван, его душа была искалечена.
Гений Киркегора — в бесконечности боли, неисчерпанности страсти, в пугающей обнаженности духовных исканий, в абсолютной честности пред собой. Его частная жизнь не заполнена событиями, она заполнена «чистым страданием» — переживанием себя как человека. Все его творчество — экстатическое выражение того, что волнует и мучит всех страждущих: разорванности, раздвоенности, размноженности, бесконечности «я». Это мало кому дано, и потому мало кому понятно: надо или принадлежать к этому сверхсубъективному миру, или набраться смелости признать его недостижимость как полного, абсолютного самоуглубления, сверхпроницательности боли…
Он пытался спастись трудом: «Как принцесса в арабских сказках, я спас себе жизнь, рассказывая сказки». Нет, не спас: загубил. Подавленность — грех или болезнь? — вопрошал он себя. И то, и другое. Но не будь этого, мы не знали бы этого мученика мысли, а значит и себя.
Философия — это интеллектуальная фантазия, мощь субъективности. Странно, что дабы раскрыть эту мощь в полную меру, нужна немощность: Плотин, Декарт, Паскаль, Кант, Киркегор…
«Всё бытие страшит меня, всё в нем непонятно, и больше всего я сам; для меня всё бытие отравлено, и больше всего я сам».
Дневники С. Киркегора — трагические монологи, плоды сокровенных раздумий. Он никогда не высказывал заветных мыслей другим, поэтому все его творчество — самозаветно. В «Дневнике» С. Киркегора есть совершенно плотиновский мотив: «То, чего мне действительно недостает, так это тела и телесных оснований». Если отвлечься от телесных страданий, то эту фразу можно интерпретировать как абсолютную ориентацию на духовность. Возможно, страсть к псевдонимам отражала неосуществимое желание «переселения» в иное тело, лишенное недостатков собственного. Но практически Киркегор компенсировал телесные недостатки мощным движением духа, не случайно ставя философии упрек в том, что она «почти не создает движения».
Цель его жизни — довести себя до высшей степени презрения к жизни, то есть отречься от всего. И речь здесь идет не о физическом аскетизме или схиме, а о духовном отречении от зла мира. Царство мое не от мира сего, возглашал Иисус. Величие, познание, слава, наслаждение всего лишь ветер и дым: отречение от мира есть благо, и в этом нерв вероучения, писал Киркегор.
«Всё существующее меня пугает. От мельчайшей мушки и до таинства воплощения; всё для меня необъяснимо, в особенности я сам. Неимоверно мое страдание, безгранично».
Мудрость неизбежно содержит элемент страдания. Если страдания нет, есть лицемерие, ханжество, притворство — или глупость. Потому философия человеческого существования сострадательна и скорбна.
Моя скорбь — мой рыцарский замок, что как орлиное гнездо… С него я мчусь вниз, в действительность, и хватаю свою добычу, и эта добыча — образ, который я вплетаю в ковры моего замка. Там я живу, как умерший.
Моя тоска, мой друг…»
Трагедия его жизни — пустота. Откуда она? Он слишком близко к сердцу принимал абсурдность существования, ничтожность бытия и свое бессилие пред ними. Неадекватность реакции? — Нет, оголенность нервов, несчастье незащищенного сознания.
