Изредка она включала свои стихи в письма к друзьям, но они оставляли их совершенно равнодушными, обижая ее невниманием или непониманием.
Единственным литератором, с кем Э. Дикинсон изредка переписывалась, был малоизвестный у нас писатель и критик полковник Т. У. Хиггинсон. 15 апреля 1862 года Томас Хиггинсон получил странное письмо с несколькими не менее странными стихами. Начинающая поэтесса просила у него ответа на вопрос, «дышат» ли ее стихи и спрашивала совета: «…Я хотела бы учиться — Можете ли вы сказать мне — как растут в вышину — или это нечто не передаваемое словами — как Мелодия или Волшебство?…Когда я допустила ошибку — и Вы не побоитесь указать ее — я буду лишь искренне уважать — Вас».
Ответ не заставил себя ждать: критик сразу ощутил неподдельную искренность стихов Эмили, но его смутила их «дерзость» — «хаотичность и небрежность». Ответ был таков: стихи «живые», но публиковать их пока не стоит. Консервативного полковника Хиггинсона тогда смутило явное «нарушение канонов» классицизма, воспринятое им как поэтическая небрежность. Кстати, здесь следует заметить, что письмо полковнику Хиггинсону Эмили написала в самом начале своего поэтического пути (ей шел тогда 32-й год), об этом свидетельствует такая фраза: «Я не сочиняла стихов, за исключением одного или двух, до прошлой зимы, сэр».
Как раз перед тем, как послать первые образцы своих работ полковнику Хиггинсону, она выиграла решающую битву со своим навыком к легкости. Она нашла мужество писать стихи, «оскорблявшие разум» ее современников. Полковника Хиггинсона шокировало не то, что она иногда прибегала к «плохим» рифмам (столь частым в поэзии миссис Браунинг), и не то, что она подменяла рифму ассонансами, и даже не то, что она подчас отказывалась от рифмы вообще (подобные приемы он принимал у Уолта Уитмена, чьи работы он рекомендовал ей для чтения), — но то, что все эти неправильности соединялись и были глубоко внедрены в наиболее традиционную из всех стихотворных форм.
Критику Т. У. Хиггинсона Эмили выслушала, но его советами не воспользовалась, продолжая писать так, как считала нужным, как чувствовала, как лились сами стихи. Эмили признавалась, что приверженность правильным рифмам «затыкает меня в прозе».
Единственный совет Хаггинсона тогда был воспринят: писать в стол!.. Она ответила критику: «Я улыбаюсь, когда вы советуете мне повременить с публикацией, — эта мысль мне так чужда — как небосвод Плавнику рыбы — Если слава — мое достояние, я не смогу избежать ее — если же нет, самый долгий день обгонит меня — пока я буду ее преследовать — и моя Собака откажет мне в своем доверии — вот почему — мой Босоногий Ранг лучше».
Это была не вся правда, ибо трудно себе представить человека, пишущего о вечности и не думающего о своей собственной. Эпатажем и «непубличностью» она хотела показать лишь безразличие к одобрению «малых сих», подчеркнуть свое полное отстранение от человеческих суждений и пересудов. Я полагаю, мысль о возможности литературной славы все же не оставляла ее, не случайно она называла Вечность «главной частью Времени». Стихотворение за стихотворением она насмехалась над известностью: «Публикация — продажа Мыслей с молотка». Она сравнивала ее с аукционом и с кваканьем лягушек; но одновременно она приветствовала славу как посвящение в сан, как «жизненный свет» поэта и писала: «Стихи мои — посланье Миру, но он не отвечает мне». И еще:
Ее взгляд на людей становился все более и более абстрактным. Она не отвергла нас окончательно, но ей все больше нравилась мысль, что наша ценность значительно повышается, когда мы умираем. Ей хватило смелости взглянуть в лицо тому факту, что, возможно, нет никакой другой жизни: в стихотворении «Their Height in Heaven Comforts Not» она признает, что всё это лишь «дом предположений… на границе полей возможного».
Она обращалась к потомкам, чтобы засвидетельствовать, насколько ей безразлично их одобрение, но она не уничтожила своего труда. Она не уничтожила даже наброски, черновики, написанные на краю стола.
Вся ее жизнь — по преимуществу жизнь «внутренняя», жизнь духа. Еще в молодые годы она замкнулась в стенах отцовского дома, ограничив общение с людьми кругом своих домашних и перепиской.
